Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

человека (утверждает Кант) есть совесть, чувство долга, сознание веления нравственного закона. «Две вещи наполняют разум все новым и новым восхищением и благоговением…: звездное небо над головой и нравственный закон внутри».40 Это нравственное сознание часто вступает в конфликт с нашими чувственными желаниями, но мы признаем, что оно является более высоким элементом в нас, чем стремление к удовольствиям. Оно не является продуктом опыта, это часть нашей врожденной психологической структуры, подобно категориям; это внутренний трибунал, присутствующий в каждом человеке любой расы.41 И он абсолютен; он повелевает нам безоговорочно, без исключений и оправданий, поступать правильно ради самого себя, как самоцель, а не как средство для счастья, награды или какого-то другого блага. Его императив категоричен.

Этот категорический императив принимает две формы. «Поступай так, чтобы максима твоей воли всегда оставалась принципом всеобщего законодательства»; поступай так, чтобы все другие поступали так же, как ты, и все было бы хорошо; это [вариация Золотого правила] — «фундаментальный закон чистого практического разума».42 и является «формулой абсолютно доброй воли».43 В другой формулировке: «Поступай так, чтобы относиться к человечеству, будь то в твоем собственном лице или в лице любого другого, в каждом случае как к цели, а не только как к средству».44 Кант провозгласил принцип, более революционный, чем что-либо в американской или французской декларации прав человека.

Чувство морального долга — это дополнительное доказательство свободы воли. Откуда бы у нас взялось это сознание долга, если бы мы не были свободны делать или не делать, если бы наши действия были лишь звеньями в неразрывной цепи механических причин и следствий? Без свободы воли личность бессмысленна; если личность бессмысленна, то бессмысленна и жизнь; а если жизнь бессмысленна, то бессмысленна и вселенная.45 Кант признает кажущуюся неизбежность логики детерминизма; но как может свободный выбор вмешаться в объективный мир, который (по его признанию), очевидно, управляется механическими законами?46 Его ответ — шедевр неясности. Механический закон, напоминает он нам, — это ментальная конструкция, схема, которую разум через свою категорию причинности навязывает миру пространства и времени как устройство для последовательного обращения с ним. Поскольку мы ограничили категории миром явлений и признали, что не знаем природы нуменального мира — вещи-в-себе, стоящей за явлениями, — мы не можем предположить, что законы, которые мы строим для явлений, действуют и для конечной реальности. И поскольку мы признали, что знаем в себе только феноменальное «я», только мир восприятий и идей, и не знаем природы внутренней и нуменальной души, мы не можем предположить, что законы причины и следствия, которые, кажется, управляют действиями наших тел (включая наш мозг), применимы и к волевым усилиям конечной духовной реальности, стоящей за нашими ментальными процессами. За механизмами феноменального мира пространства и идей во времени может скрываться свобода в беспространственном и вневременном нуменальном мире конечной внешней или внутренней реальности. Наши действия и идеи определяются, как только они входят в мир воспринимаемых физических или психических событий; они все еще могут быть свободными в своем происхождении в невоспринимаемой душе; «таким образом, свобода и природа… могут существовать вместе».47 Мы не можем доказать это, но мы можем с полным правом предположить, что это подразумевается императивным характером нашего морального чувства; наша моральная жизнь умерла бы без этого.

В конце концов (говорит Кант), почему бы нам не отдать предпочтение практическому разуму перед спекулятивным? Наука, которая, кажется, сводит нас к автоматам, в конечном счете является спекуляцией — азартной игрой на постоянную обоснованность выводов и методов, которые постоянно меняются. Мы вправе считать, что воля в человеке более фундаментальна, чем интеллект; интеллект — это инструмент, выкованный волей для работы с внешним и механическим миром; он не должен быть хозяином личности, которая его использует.48

Но если нравственное чувство заставляет нас предполагать наличие свободы воли, то оно же заставляет нас верить в бессмертие души. Ибо наше нравственное чувство побуждает нас к совершенству, которое постоянно разрушается нашими чувственными порывами; мы не можем достичь этого совершенства в нашей короткой земной жизни; мы должны предположить, если в мире есть хоть какая-то справедливость, что нам будет дарована, для нашего нравственного исполнения, дальнейшая жизнь после смерти. Если при этом также предполагается существование справедливого Бога, то это тоже оправдано практическим разумом. Земное счастье не всегда согласуется с добродетелью; мы чувствуем, что где-то баланс между добродетелью и счастьем будет восстановлен; а это возможно, только если предположить, что существует божество, которое осуществит это примирение. «Соответственно, существование причины всей природы, отличной от самой природы и содержащей принцип… точной гармонии счастья с моралью, также постулируется» практическим разумом.49

Кант перевернул привычную процедуру: вместо того чтобы выводить моральный смысл и кодекс из Бога (как это делали теологи), он выводил Бога из морального смысла. Мы должны воспринимать наши обязанности не как «произвольные предписания чужой воли, а как существенные законы всякой свободной воли самой по себе»; однако, поскольку и воля, и Бог принадлежат к ноуменальному миру, мы должны воспринимать эти обязанности как божественные повеления. «Мы не будем смотреть на [моральные] действия как на обязательные, потому что они являются повелениями Бога, но будем считать их божественными повелениями, потому что у нас есть внутреннее обязательство по отношению к ним».50

Если все эти волевые размышления выглядят несколько туманно, это может быть связано с тем, что Кант не испытывал особого энтузиазма по поводу своей попытки примирить Вольтера с Руссо. В «Критике чистого разума» Кант пошел еще дальше Вольтера, признав, что чистый разум не может доказать свободу воли, бессмертие или Бога. Но Кант нашел в доктринах Руссо — слабости разума, примате чувства и происхождении религии из нравственного чувства человека — возможное спасение от агностицизма, морального распада и полиции Вольнера. Он считал, что Руссо пробудил его от «догматической дремоты» в этике, как это сделал Флюм в метафизике.51 Первая «Критика» принадлежала к Aufklärung, вторая — к романтическому движению; попытка объединить их была одним из самых тонких представлений в истории философии. Гейне приписывает эту попытку заботе о народных нуждах: профессор увидел, как его верный слуга Лампе плачет о смерти Бога; «тогда Иммануил Кант сжалился и показал себя не только великим философом, но и хорошим человеком, и полудобродушно, полуиронично сказал: «У старого Лампе должен быть Бог, иначе он не может быть счастлив;…с моей стороны практический разум может, таким образом, гарантировать существование Бога»».52