Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

времени» (L'Histoire de mon temps), в которой он записал свое правление. Он начал ее вскоре после окончания Первой Силезской войны (1740–42) и продолжал с перерывами до конца жизни. Вероятно, под влиянием Вольтера — хотя большая часть этой книги была написана до появления вольтеровских «Век Людовика XIV» и «Эссе о нравах» — Фредерик включил в нее историю науки, философии, литературы и искусства. Он извинился за то, что потратил место на «имбецилов, одетых в пурпур, шарлатанов, увенчанных диадемой»… Но следить за открытием новых истин, постигать причины перемен в нравах и манерах, изучать процессы, благодаря которым мрак варварства был снят с умов людей, — это, несомненно, темы, достойные того, чтобы занимать всех мыслящих людей».112 Он высоко оценил Гоббса, Локка и деистов в Англии, Томазиуса и Вольфа в Германии, Фонтенеля и Вольтера во Франции. «Эти великие люди и их ученики нанесли смертельный удар по религии. Люди начали изучать то, что они по глупости обожали; разум низверг суеверие… Деизм, простое поклонение Высшему существу, приобрел множество последователей».113 Презирая французское правительство, но любя французскую литературу, Фредерик оценивал «Генриаду» Вольтера выше «Илиады», а Расина — выше Софокла; он приравнивал Буало к Горацию, а Боссюэ — к Демосфену. Он смеялся над языком и литературой, хвалил архитектуру Германии. Он старался оправдать свое вторжение в Силезию: государственный деятель, считал он, может нарушить десять заповедей, если этого требуют жизненно важные интересы его государства; «лучше пусть государь нарушит свое слово, чем погибнет народ».114-что, как он надеялся, мы поверим, было опасностью для Пруссии в 1740 году. Он признавал, что совершил много ошибок как генерал, но не считал нужным описывать свое бегство при Молвице. В целом эти два тома стоят в одном ряду с лучшими историческими трудами современной Европы до Гиббона.

Едва закончилась Семилетняя война, как Фридрих принялся за написание «Истории Семилетней войны». Как и Цезарь, он стремился стать лучшим историком своих кампаний и, подобно Цезарю, избегал неловкости, говоря о себе в третьем лице. Вновь, и, возможно, с большим основанием, он стремился оправдать смелую инициативу, с которой он начал военные действия. Он превозносил своего великого врага, Марию Терезию, во всем, что касалось ее внутреннего управления, но во внешних отношениях осуждал ее как «эту гордую женщину», которая, «снедаемая честолюбием, желала достичь цели славы любым путем».115 Среди довольно беспристрастных отчетов о кампаниях он остановился, чтобы оплакать смерть своей матери в 1757 году и сестры в 1758 году; страница, на которой он описывает Вильгельмину, — это оазис любви в пустой траве войны.

Он пришел к выводу, что история — прекрасный учитель, у которого мало учеников. «В природе человека заложено, что никто не учится на опыте. Глупости отцов передаются детям; каждое поколение совершает свои собственные».116 «Тот, кто читает историю с прилежанием, поймет, что одни и те же сцены часто повторяются, и нужно только изменить имена действующих лиц».117 И даже если бы мы могли учиться, мы все равно должны быть подвержены непредсказуемым случайностям. «Эти «Мемуары» все больше убеждают меня в том, что писать историю — значит собирать воедино людские глупости и удары судьбы. Все зависит от этих двух составляющих».118

Дважды (1752, 1768) в «Последнем завещании» он пытался донести до своих наследников некоторые уроки собственного опыта. Он призвал их изучить цели и ресурсы различных государств, а также доступные методы защиты и развития Пруссии. Вслед за отцом он подчеркивал необходимость содержать армию в порядке. Он предостерегал своих преемников от трат сверх доходов, предсказывал политические неприятности для безрассудной Франции и советовал увеличивать доходы не за счет введения новых налогов, а путем стимулирования производительности экономики. Все религии должны быть защищены, если они поддерживают мир — хотя «все религии, если в них всмотреться, покоятся на системе басен, более или менее абсурдных».119 Королевская власть должна быть абсолютной, но король должен считать себя первым слугой государства. Поскольку Пруссии угрожала опасность из-за ее малочисленности на фоне таких крупных государств, как Россия, Франция и Австро-Венгрия, король должен был использовать любую возможность для расширения и объединения Пруссии — предпочтительно путем завоевания Саксонии, Польской Пруссии и шведской Померании. «Первая забота принца — сохранить себя; вторая — расширить свою территорию. Это требует гибкости и находчивости… Способ скрыть тайные амбиции — исповедовать мирные настроения, пока не наступит благоприятный момент. Таков был метод всех великих государственных деятелей».120

Король должен подготовить своего преемника к управлению страной; он должен дать ему образование у просвещенных людей, а не у церковников, ибо те напичкают его суевериями, чтобы сделать его послушным орудием церкви.121 Такое образование порождает посредственный ум, вскоре подавленный государственными обязанностями. «Вот что я видел, и если не считать королевы Венгрии Марии Терезии и короля Сардинии Карла Эммануила I, то все принцы Европы — просто прославленные имбецилы».122 Это было написано, когда Россией правила Елизавета; Завещание 1768 года было более вежливым, поскольку Екатерина уже показала свою силу; теперь Фредерик пророчил, что Россия станет самой опасной державой в Европе.123

С возрастом он начал сомневаться в том, что его племянник и предполагаемый наследник Фредерик Вильгельм II способен унаследовать правительство. «Я тружусь для вас, — писал он, — но нужно думать о сохранении того, что я создаю; если вы будете бездельничать и нерадивы, то, что я накопил с таким трудом, растает в ваших руках».124 А в 1782 году, еще более пессимистично, он писал: «Если после моей смерти мой племянник станет мягким… в течение двух лет Пруссии больше не будет».125 Предсказание подтвердилось в Йене в 1806 году, и не столько потому, что Фридрих Вильгельм II был мягким, сколько потому, что Наполеон был твердым.

Сам Фредерик в последнее десятилетие своей жизни стал неизбывно жесток. Он ограничил большую часть свободы, которую он позволял прессе до 1756 года. «Ваша берлинская свобода, — писал Лессинг Николаю в 1769 году, — сводится… к свободе выносить на рынок столько нелепостей против религии, сколько вам угодно… Но пусть кто-нибудь… возвысит свой голос от имени подданных, против эксплуатации и деспотизма… и вы скоро узнаете, какая страна в Европе сегодня самая подневольная».126 Гердер ненавидел свою родную Пруссию, а Винкельман в «ужасе» отвернулся от этой «деспотической страны».127 Когда Гете посетил Берлин в 1778 году, он был удивлен непопулярностью короля. Однако народ почитал Фридриха как старика, который на протяжении сорока пяти лет не пропускал ни одного