Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

Война и мир одинаково изматывали его. Приступы подагры и астмы, колик и геморроя участились и обострились, а пристрастие к тяжелым блюдам и сильно приправленной пище усилило его недуги. 22–25 августа 1778 года под Бреслау он проводил смотр своей силезской армии. Двадцать четвертого числа, одетый только в свой обычный мундир, он просидел на лошади шесть часов под проливным дождем; он вернулся в свою каюту промокшим и дрожащим; он больше никогда не был здоров. В июне 1786 года он вызвал из Ганновера доктора Циммермана. Тот отказался от прописанных ему лекарств и предпочел оживленные беседы о литературе и истории; чтобы утихомирить его, Циммерман прописал ему «Упадок и падение Римской империи» Гиббона.128 К его бедам добавилась водянка, а разрезы, сделанные для уменьшения отеков, превратились в гангрену. Пневмония завершила осаду, и 17 августа 1786 года Фридрих умер в возрасте семидесяти четырех лет. Он просил похоронить его в саду Сансуси рядом с могилами своих собак и любимой лошади; этот прощальный эдикт гуманности был проигнорирован, и его похоронили рядом с отцом в гарнизонной церкви в Потсдаме. Когда Наполеон после победы над пруссаками под Йеной подошел и встал перед могилой Фридриха, он сказал своим генералам: «Если бы он был жив, нас бы здесь не было».129

ГЛАВА XXI. Кант 1724–1804

I. PROLEGOMENA

Если бы Фридрих Великий не жил, у нас, возможно, никогда не было бы Иммануила Канта. Критика чистого разума» и «Религия в пределах одного лишь разума» стали возможны благодаря скептицизму и веротерпимости Фридриха; в течение двух лет после смерти Фридриха Кант был заставлен прусским правительством замолчать.

Как и Фредерик, Кант был дитя Просвещения и, несмотря на все свои стратегические колебания, до конца держался разума; но, как и Руссо, он был частью романтического движения, пытаясь примирить разум с чувством, философию с религией, мораль с бунтом. Он получил от родителей вливание пиетизма и скрестил его с рационализмом Кристиана фон Вольфа; он впитал ереси философов и скрестил их с «Исповеданием веры савойского викария» в «Эмиле»; он унаследовал тонкую психологию Локка, Лейбница, Беркли и Юма и использовал ее в попытке спасти науку от Юма и религию от Вольтера. Он упорядочил свою жизнь с буржуазной регулярностью и приветствовал Французскую революцию. Оказавшись в изоляции в Восточной Пруссии, он ощутил и обобщил все умственные течения своего времени.

Он родился в Кенигсберге (22 апреля 1724 года), вдали от любящей ясность Франции и туманного моря. Некоторые сомневаются в шотландском происхождении семьи, но сам Кант говорит нам, что его дед «в конце прошлого… века (не знаю, по какой причине) эмигрировал из Шотландии в Пруссию».1 Его отец, Иоганн Георг Кант, женился на Анне Ройтер; Иммануил (т. е. Бог с нами) был четвертым из их одиннадцати детей. Свое христианское имя он получил от святого, в честь которого родился; он изменил свою фамилию с Канта на Кант, чтобы немцы не произносили ее как «Цант».2 Вся семья воспитывалась в секте пиетистов, которая, как и английский методизм, делала акцент на вере, покаянии и непосредственном обращении к Богу, в отличие от ортодоксального лютеранского богослужения в церкви с посредником-священником.

Один пиетистский проповедник основал в Кенигсберге Коллегиум Фредерицианум; Иммануил посещал его с восьмого по шестнадцатый год. Учебный день начинался в 5:30 утра с получасовой молитвы; каждый учебный час заканчивался молитвой; час каждое утро посвящался религиозному обучению, с акцентом на адский огонь; история преподавалась в основном по Ветхому Завету, греческий — исключительно по Новому. Воскресенье в значительной степени посвящалось религиозным обрядам. Это было образование, которое породило добродетель в некоторых выпускниках, лицемерие в других, и, возможно, мрачный дух в большинстве. Кант позже возмущался этой тяжелой дозой благочестия и ужаса; страх и трепет, по его словам, одолевали его, когда он вспоминал те дни.3

В 1740 году он перешел в Кенигсбергский университет. Здесь его любимым учителем стал Мартин Кнутцен, который, хотя и был пиетистом, познакомил Канта с «рационализмом» Вольфа. Кнутцен читал английских деистов; он осуждал их, но обсуждал, и по крайней мере у одного ученика он оставил деистические сомнения. Когда после шести лет учебы в университете Канту предложили принять лютеранский сан, он отказался, несмотря на обещание скорого продвижения на удобную должность.4 Вместо этого в течение девяти лет он жил в бедности, занимаясь репетиторством в частных семьях и продолжая учиться. До 1770 года его интересовали скорее науки, чем теология. Лукреций был одним из его любимых авторов.5

В 1755 году Кант получил докторскую степень, и ему было разрешено читать лекции в университете в качестве приватдоцента, или частного преподавателя, получающего вознаграждение только от тех студентов, которых он сам выбирал. В этом небезопасном статусе он пребывал в течение пятнадцати лет. Дважды за это время его прошения о получении профессорского звания отклонялись. Он оставался бедным, переезжая из одного пансиона в другой, так и не решившись жениться, так и не обзаведясь собственным домом до пятидесяти девяти лет.6 Он читал лекции на самые разные темы, вероятно, чтобы привлечь большее число студентов, и, чтобы выжить, должен был заявить о себе во всеуслышание. Кант как преподаватель, должно быть, сильно отличался от Канта как автора, столь известного своей безвестностью. Гердер, который был одним из его учеников (1762–64), спустя тридцать лет с благодарностью вспоминал о нем:

Мне посчастливилось знать одного философа, который был моим учителем. В расцвете сил он обладал радостным мужеством молодости, и это же, как я полагаю, сопутствовало ему до глубокой старости. Его открытое, задумчивое чело излучало спокойную жизнерадостность и веселье, его беседа была полна идей и очень увлекательна. К его услугам были шутки, остроты и юмористическая фантазия, а его лекции были одновременно поучительными и очень увлекательными. В том же духе, в котором он критиковал Лейбница, Вольфа, Баумгартена… и Юма, он исследовал естественные законы Ньютона, Кеплера и физиков. Точно так же он взялся за труды Руссо…Никакие кабалы и секты, никакие предрассудки и благоговение перед именем не оказывали на него ни малейшего влияния в борьбе