Королева викингов - Пол Андерсон

— Но вы же творили заклинания против волков и медведей, — ответила она.

— Существуют опасности и похуже. Не давай мне повода мстить за тебя.

— Люди? — фыркнул Вуокко. — Но кто может прийти сюда так рано?

— Я не буду гулять сегодня. — Гуннхильд почти натурально зевнула. — Я устала и лягу спать.

— Тогда мы спокойно оставим тебя, — сказал Вуокко.

Они быстро оделись. Скорее всего они были правы насчет того, что дичи стало мало. Вот и отлично, подумала Гуннхильд, когда она снова захочет избавиться от них, то опять сможет уговорить их пойти на охоту, тем более что с каждым днем им приходится тратить на поиски добычи все больше времени.

После того как колдуны ушли, девушка еще постояла немного снаружи, соскучившись по свету. Где-то неподалеку хрипло прокричал ворон. Гуннхильд показалось, что черная птица великого Одина напоминает ей, что если она хочет сделать то, что намеревалась, то лучше не тратить времени попусту. Она вздрогнула, скинула тяжелый плащ, взяла его под мышку и открыла наружную дверь. Как она ненавидела необходимость каждый раз пробираться через низкие сени, сгибаясь, словно раб, которого должны сечь. Закрыв за собой внутреннюю дверь, она выпрямилась, но ей пришлось подождать, пока глаза привыкнут к тусклому свету, который давали дымный очаг да маленькое отверстие в крыше. Как же она ненавидела этот дом и все, что в нем было!

И противнее всего казалась ей необходимость постоянно выказывать кроткий нрав перед этими финнами. Да, то, чему они научили ее, должно пригодиться. Но ничто, даже желание узнать больше, ничто не могло бы удержать ее в этой лачуге после того, как во фьорд придет корабль Ольва. А то, что эти двое посмели мечтать о том, чтобы лечь с нею, вернуло память Гуннхильд к тому дню, когда на нее покушались разбойники, и в ее сердце вспыхнул гнев.

Девушка проглотила подкативший к горлу комок. Да, она содрогалась, слыша крик совы, видя летящего баклана или облако странной формы или наблюдая за движениями жезла, предвещающего несчастье, природу которого колдуны не могли распознать. Но она не боялась. А возможно, что она, несмотря на всю свою неопытность, могла увидеть то, что было не под силу колдунам; ведь они часто говорили о ее врожденном даре, да и сама она всегда полагала, что норны спели у ее колыбели не обычную песню.

Она быстро зажгла от головни два светильника, отнесла их за свою занавеску и поставила на сундук. После этого она положила в воду несколько сушеных грибов, которые достала из короба шаманов. Гуннхильд взяла совсем немного, так что волшебники не должны были заметить пропажи. Она уже принесла в дом кусок тонкой крепкой пеньковой веревки, сказав своим учителям, что хочет поучиться вязать колдовские узлы и на ней, а не только на кожаных шнурах, и — добавила она, смеясь, — ей не хотелось бы, чтобы они видели, насколько она неуклюжа. Она разложила ее на полу возле своей кровати; замысловатые узлы были навязаны всего лишь в дюйме-двух один от другого.

Раскрыв второй свой сундук, она рылась под наваленной сверху одеждой, пока не нашла маленькую связку перьев. Она собирала их под ласточкиными гнездами во время своих последних прогулок к фьорду и приносила в дом спрятанными на груди.

Взяв перья в руку, Гуннхильд ощутила внезапный приступ страха. Сердце билось неровно, резкими тяжелыми толчками; она почувствовала, что покрылась резко пахнувшим потом. Действительно ли она готова послать свою душу в дальнее странствие? Вуокко и Аймо говорили, что скоро поведут ее в такое путешествие. Если что-нибудь пойдет не так — потусторонний мир — это мир странный, там повсюду можно наткнуться на суровых неумолимых богов и демонов, подстерегающих неосторожных, — они должны быть рядом, чтобы оградить ее.

Гуннхильд резко отогнала страх от себя. В этом случае они получили бы возможность увидеть ее обнаженную душу, что куда постыднее, чем даже дать увидеть ее обнаженное тело — а они, несомненно, часто делали это в своих мыслях, отчего плоть в их грязных портках твердела. Сегодня Гуннхильд могла попробовать обратить себя в видение.

Она могла попасть в беду. Хотя более вероятно, что, в худшем случае, у нее просто ничего не получится. Сейя училась летать по-своему. Конечно, в конце концов ей помог брат. Но ведь Гуннхильд теперь знала больше, чем Сейя. К тому же Гуннхильд не собиралась отправляться в такой дальний путь; она намеревалась просто покружиться над землей где-нибудь поблизости. Она усмехнулась. Что сказали бы волшебники, если бы узнали, что ее девичество никогда не достанется ни одному из них?

Они показывали ей, как сделать фигурку, хотя и не позволили заготовить какой-либо материал для того, чтобы самой создать нужный амулет. В тусклом свете ее пальцы лучше, чем глаза, знали, что следует делать. Гуннхильд пела нужную магическую песню, связывая перья в грубое подобие птицы при помощи нитки, которую тоже достала из сундука. Взяв фигурку в левую руку, она раскинула руки в стороны и принялась танцевать на месте, оставляя землю, поднимаясь в небо. Она визгливо запела вторую заклинательную песню. Ей следовало полностью сосредоточить на ней свои мысли, думать только о повышениях и падениях звука, пока она не расстанется полностью с собой.

Когда внутреннее чувство подсказало ей, что пришла пора, она поддернула юбки, стала на колени на веревку и съела грибы. Потом она продолжала раскачиваться и петь в этой коленопреклоненной позе.

Она опасалась бить в бубен, как это делали ноай'де. Она еще не поняла его главной силы. Но ведь и у Сейи не было никакого бубна. Вместо него она использовала боль; это боль освобождала ее душу от власти плоти. Гуннхильд вовсе не хотела прикладывать к телу горящие уголья, чтобы кожа на всю жизнь осталась изуродованной следами от ожогов. Узлы, хотя будут действовать медленнее, тоже должны причинить вполне достаточную боль.

Под тяжестью ее тела узлы глубоко врезались в кожу. Она сосредоточилась на боли, позволила ей становиться все сильнее и сильнее, сливая воедино песню, движение и пищу троллей, пока они не превратились в единственную реальность, а она сама и дом оказались не более чем тенью в сновидении.

В голове у нее вдруг дружно зажужжал немыслимо огромный рой огромных пчел. Она почувствовала, что ее несет, словно в водовороте.

Она летела с ветром и принадлежала ему. А ветер пронзительно выл и нес ее по небесам. Его ледяные кулаки толкали ее, словно желали разорвать в клочки, наподобие одного из тех облаков, среди которых она летела. Далеко-далеко внизу слышались звуки невидимой за торопливо налетающими туманами всемогущей мельницы и песни великанш, крутивших ее рукоять.