Черная Принцесса: История Розы. Часть 1 - AnaVi

Улыбнувшись, девушка прикрыла свой сиреневый ежедневник и тут же вернула широкую резинку в цвет его на свое место же — поверх, стягивая и фиксируя ей меж плотных обложек исписанные и не сине-белые листы и скрепляя же сами его «корочки» таким образом, превращая ворох мыслей в единое целое. Синюю же шариковую ручку оставила поверх, дабы не растягивать «защиту» и не рвать сам ежедневник ей изнутри. И положив его перед собой, никак при этом не пряча, воззрилась на парня напротив, уже переодевшегося и готового ко сну: одетого в белую свободную майку и такие же широкие спортивные штаны, закатанные до худых и даже костлявых, бледных колен. Демонстрируя этим без какого-либо стеснения теперь еще и саму свою забитую левую ногу в тон такой же руке, что она видела же у него ранее и к ним же уже боку, что нет-нет, да и высве-отсвечивал же продолжением «тату» через вырезы все той же майки: в виде и того же все «залитого» черного дерева, с которого, почти как и к Адаму и Еве спускался змей-искуситель, вот только уже и без яблока. Высокий и широкий ствол его занимал почти и все пространство его левой стороны тела, переходя на ребра с руки и уже с них немного и на спину вместе с раскидистой кроной с яблоками. С одной из веток которой, как и сам же черный змей, спускались еще и веревочные качели с деревянной доской-сиденьем. И к плодам же которой, а и именно самому большому и сочному, в свою очередь, с ноги и чуть талии, где были луг с мелкой травой, засыпанный такими же яблоками и цветами тянулся маленький мальчик с расшатано-раскачивающегося из стороны в сторону в такт же и самому его телу деревянного табурета, но так пока и не мог достать. И что, видимо, уже никогда не дотянется и не достанет. Но и, несмотря же на это, еще так же и никогда не упадет, продолжив равновесно балансировать сквозь века и эпохи, пространство и время. И если же не до скончания последнего, то и до окончания этого самого баланса с равновесием между светом и тьмой. Когда его и как все же это самое «тату»: либо спрячет сам хозяин, либо выжгут другие и чужие. И на смену выбору между светом и тьмой — придет добро и зло, а и точнее уже — зло и зло. И где выбор уже сам встанет на темную сторону, предлагая лишь сделать ставки на большее или меньшее.

Пробежавшись же почти и до конца по нему всему своим взглядом сверху вниз и снизу вверх и остановившись вновь на мелких его «тату» на левой же стороне лица, София с немым вопросом уставилась на его прическу, подмечая уже не выжженные краской, а именно сожженные концы рыжих волос и не только как челки, но и целого же клока еще основы.

— Знакомо не понаслышке, да? — Прикусила нижнюю губу она, стараясь не только поймать взгляд задумчивых и туманных сейчас янтарных глаз, полностью плененных рыже-синими языками пламени в камине — личного производства Жени и Полины, созданном на и собственноручно же до этого и ими же самими выстроенном из светло-коричневых долей поленьев «шалаше» с кучкой черных же углей внутри и с просьбы, а затем и благодарного кивка Александра без намека в этот раз, а и с прямым указом-укором на то, что: «в этом доме, помимо уюта, не хватает очага и заботы, любви». Но и прямо-таки и подавить в себе желание засмеяться в голос, чтоб не разбудить квартиру, а там и целый дом. И сделала наконец первый шаг, почти что и поползновение к нему и на него, чтобы быть ближе и хоть так общаться: видя, если уж и не слыша пока все ответы на свои же вопросы на его лице. Продумывая параллельно еще и остальные свои фразы и вопросы в попытках не нарваться на негатив: куда нежнее и тише, тоньше и дальше проходясь по наболевшей, а возможно, уже прямо-таки и больной теме его имиджа. Судя же и по его же еще на момент произнесения вопроса уже нахмуренному лицу. Ну а когда же еще и остановилась и подняла свой лучистый карий взгляд на него и его уже сморщенную-скрюченную гримасу до конца же уже и поняла, что и сим же своим недоакцентом попала в его же десятку: не стоило все так вываливать и сразу — ведь человек, а тут и не, смеющийся над всеми, редко же когда смеется над собой. А уж и тем более — никак не дает делать этого другим и чужим. Надо было подумать. Лучше подумать. Или вообще же не говорить, промолчать. А и еще же лучше и вовсе уйти, когда было время да и только же проводив Карину и в отличие же от самой Софии — буквально и до ее же квартиры, а и не только же до входной двери. Просто не дать и не даться же самому Никите, чтобы и тот вернул ее к нему и ним в дом. Но и будто бы ее вновь и спросили! По просьбе ведь все. И опять же — Александра. А и перед этим же еще — чуть ли и не по требованию же самого Жени. Пришлось ей вернуться и остаться на ночевку, чтобы завтра уже и со всеми договорить до конца и так же все начистоту. И вот как раз от последнего-то и по большей же части — ей вновь нормально и не спалось. Ну а теперь еще и так же не жилось, сидя же все сейчас перед ним и в ожидании же уже и именно его вердикта на свою такую пусть уже и очередную, но и все же ведь вольность, так еще и вновь же в отношении него: бросит он ее в этот самый камин или все-таки сжалится и задушит своими же цветами, если уж и не другими? Которых, к слову и живых, и не было же совсем — только и в виде рисунка ковра и орнамента тех же все перил. Но ведь и они же могли зацвести в любой момент, как говорится же: «назови — и поплывет»: сначала и самими же здесь и сейчас уже своими темными тенями от единственного источника света и тепла, а после — и в принципе.