Совдетство. Книга о светлом прошлом - Юрий Михайлович Поляков

со странным, каркающим акцентом, а из-под лохматой брови у него торчит черный окуляр. Но в «комке» сразу же потребуют паспорт. Позапрошлой весной я нашел на помойке дореволюционную книжку «Так говорил Заратустра». На внутренней стороне переплета красовалась наклейка с виньетками и надписью:

EX LIBRIS ПРОФ. ПРОЗОРОВСКОГО Ф. Д.

Начал читать, ничего не понял и решил сдать ее в букинистический магазин на улице Чернышевского. Мишка Петрыкин мой план поддержал и уговорил своего изнывавшего папашу сходить с нами, взяв с собой паспорт. Приемщик вскинулся и сразу вцепился намертво в Заратустру, но сказал, что книга в неважном состоянии, с душком, поэтому он может поставить лишь минимальную цену, удержав, конечно, двадцать пять процентов в пользу государства. «Ладно, – согласился я, подумав: – На кино с мороженым нам хватит в любом случае. Хоть рубль – и то хлеб!» Ошалевший дядя Витя получил в кассе целых пятнадцать тугриков и по примеру государства снял свои двадцать пять процентов. На оставшуюся десятку мы с Мишкой долго шлялись по кинотеатрам, объедаясь мороженым и стреляли в тире.

Однако через неделю в общежитие явился лично участковый Антонов, поманил Петрыкина-старшего пальцем и увел в отделение, а там спросили, откуда у него книга из библиотеки профессора Прозоровского, который скоропостижно скончался, а пока искали родственников, вещичек в его комнате сильно поубавилось. Мишкин папаша: тыр-пыр – восемь дыр. Хорошо, раскололась соседка усопшего. В ЖЭКе ей, как очереднице, обещали в порядке улучшения условий отдать площадь покойного, и она, не дожидаясь ордера, на радостях начала освобождать помещение от лишнего хлама, включая бесполезные книжки. Тут всё и прояснилось, иначе дядю Витю запросто могли посадить в тюрьму из-за какого-то Заратустры с горы. А тут целое кольцо из монастырского клада!

Я живо вообразил, как во время урока литературы открывается дверь, входит растерянная Анна Марковна, а за ней следом наш участковый и два угрюмых оперативника.

– Кто здесь гражданин Полуяков? – сурово спрашивает Антонов.

– Я…

– Пройдемте!

Да ну их к черту, эти сокровища! Навязались на мою голову. Что же с ними делать-то? И тут меня осенило. Историчка Марина Владимировна рассказывала нам на уроке про колхозника Ферапонта Головатого. Добрюха его, оказывается, тоже знает. Дед послал в Кремль сто тысяч рубликов своих трудовых сбережений и попросил на эти деньги изготовить боевой самолет, чтобы громить ненавистного врага. Партия и правительство деньги приняли, а бессребреника наградили. Ну, конечно же, передам-ка я клад нашему родному государству с единственной просьбой: построить на это золото спутник Земли, прикрепив к нему табличку, что межпланетный аппарат сооружен на деньги ученика 8 «Б» класса 348-й школы Юрия Полуякова. Надеюсь, в самый большой телескоп можно будет увидеть заветную надпись… Обрадованный, что избавился, наконец, от никчемных монастырских сокровищ, я с облегчением вздохнул и углубился в «Приключения Гекльберри Финна», раньше мне в руки не попадавшиеся.

Поздно вечером, когда наши снова резались в кинга, а Петр Агеевич на веранде провозглашал тост «за наяд», вернулся возбужденный Ларик. Он даже перебрался с ветки на подоконник, сел рядом на раскладушке, жадно доел мое жаркое, оставшееся на тарелке после ужина, допил мой компот, а потом ткнул мне в лицо ладони:

– Понюхай!

– Зачем?

– Понюхай, тебе говорят!

От пальцев исходил какой-то острый, незнакомый запах, слегка напоминающий селедочный.

– Понял?

– Нет. Рыбу ели?

– Сосунок!

18. В компании Тома Сойера

Три дня я читал и выздоравливал, жар окончательно спал, спина болела уже не так сильно, начала почесываться, но лежать можно было пока только на боку. Однако я делал вид, будто мне все еще худо, наслаждаясь тем, как за мной ухаживают, доставляя и убирая еду на подносе, а тетя Валя, забыв экономию, испекла, чтобы утешить сгоревшего племянника, шарлотку. Счастье – это когда ты здоров, а все относятся к тебе как к больному.

Невероятный рассказ Ларика не шел у меня из головы. Нет, я не сосунок и знаю, чем занимаются муж с женой наедине. Еще в детском саду никто не скрывал от нас, что у девочек между ног «сумочки», а у мальчиков – «колбаски», и со временем, когда придет пора, каждая «колбаска» окажется в подходящей «сумочке». С тех пор мои понятия о половой жизни расширились благодаря журналу «Здоровье», рассказам друзей и зарубежным картинкам, которые таскает в школу Калгаш, подтыривая у отца. Иногда удается посмотреть фильм «детям до шестнадцати», правда, самое интересное там вырезано. К тому же мы живем с родителями в одной комнате, и у Тимофеича не всегда хватает терпения дождаться, когда я по-настоящему засну…

Понятно, что дружба с какой-нибудь девочкой рано или поздно закончится поцелуйными всхлипами, задыхающимся шепотом и скрипучей возней на кровати…Но все это рисовалось мне далеким взрослым будущим, несбыточным, как коммунизм, чем-то, почти не имеющим отношения к окружающим меня девушкам и женщинам. И вдруг мой ровесник, которого еще недавно мать костерила за «карманный бильярд», уже делает «это», причем не впервые, да еще в коллективе…

– Эта дура после Гоги хотела встать, – захлебывался горячий мингрел, – а я говорю: «Лежи, сука, зарежу, как овцу!» Лежала, не пикнула.

– Врешь!

– Пошли с нами – сам увидишь!

Не переставая ни на минуту думать о том, что рассказал мне Ларик, я проглотил «Приключения Гекльберри Финна». Занятная, местами захватывающая история. Как все-таки нелегко приходилось тогда в Америке детям и подросткам, но особенно черным невольникам! У нас, правда, в ту пору тоже крепостников хватало. Я стал фантазировать, что живу не при советской власти, а в далекие времена помещичьего произвола и, не желая быть чьей-то собственностью, поднимаю, как Дубровский, народное восстание, но в отличие от Пугачева не вешаю эксплуататоров, а перевоспитываю их трудом. Кроме того, всю землю я бесплатно раздаю тем, кто ее обрабатывает, объявляю восьмичасовой рабочий день, гарантированный отпуск, бесплатное лечение и всеобщее обязательное образование, после чего царю остается только бежать за границу, что он и делает. Я въезжаю на белой «чайке» в Спасские ворота как победитель, камергеры показывают нашей делегации достопримечательности Кремля. И хотя мне уже довелось там побывать: профком устраивал массовку для работников Маргаринового завода, – я внимательно слушаю, киваю, а когда мы подходим к Царь-колоколу, строго спрашиваю:

– Неужели нельзя починить, наконец?

– Невозможно.

– Попытка не пытка, как говорил Берия, – повторяю я любимую присказку Башашкина. – Распустились при самодержавии! И что еще за Царь-колокол? Вождь-колокол! Ясно?

Вскоре целехонький «Вождь-колокол» вызванивает на всю трудовую Москву «Интернационал».

В разгар моих мечтаний в комнату зашел озабоченный дядя Юра.

– Что-нибудь случилось? – спросил я.

– В Белфасте