Совдетство. Книга о светлом прошлом - Юрий Михайлович Поляков

Валя чувствует себя в своей стихии, а ее насмешливый вопрос: «Ну, и почем же это у вас?» – не обещает продавцу ничего хорошего. Послушать, как она самозабвенно торгуется, приходят от других прилавков, и хозяева всегда сбрасывают цену, изумленные ее несгибаемым упорством и умением найти червоточину в самом безупречном фрукте. В Новом Афоне рынок маленький, и ей развернуться негде.

Петр Агеевич с сестрами Бэрри (теперь уже Инночкой и Риммочкой) укатил в Сочи – сорить деньгами. За ними приехал таксист-грек Никас, счетчик у него, как уверяет Башашкин, всегда сломан, а конечную цену он объявляет в зависимости от того, насколько ему глянулись пассажиры, может и даром прокатить ради интересного разговора. Перед отбытием Добрюха, уступив жарким просьбам Ларика, великодушно разрешил ему пользоваться магнитофоном, но только при условии – никуда с участка не выносить.

Снабженец в последнее время погрустнел, стал задумчив и часто повторял непонятную фразу: «Я римский мир периода упадка…» Будучи лежачим больным, я живо интересовался заоконной жизнью, мои уши даже во время чтения, как боевые радары, улавливали всё происходящее во дворе. Так вот, несколько дней назад Добрюха и Башашкин пили чай, это я определил по звону ложечек, размешивающих сахар. К тому же оба громко прихлебывали горячий напиток, а ведь еще в детском саду нам твердили, что пьют, неприлично хлюпая, только слоны в зоопарке. Видимо, подрастающее поколение учат хорошим манерам для того, чтобы мы, повзрослев, могли вести себя кое-как, вопреки правилам и получать от этого удовольствие.

И вдруг наш попутчик, понизив голос, признался:

– У меня, Михалыч, дилемма…

– Что случилось?

– Драма выбора, бич общества потребления.

– Конкретизируй!

– Понимаешь, не знаю, какую выбрать – Римму или Инну. Обе хороши! Учительницы музыки. Из приличных семей. Фактурные. Веселые. Разведенные. Без комплексов… Кого предпочесть? Ну, просто измучился!

Услышав такое, я с облегчением понял, что буридановы страдания свойственны не только подросткам, но и вполне солидным мужчинам. Я тоже изнемогал в прошлом году, мысленно сравнивая Казакову с Комоловой, и теперь душевно сочувствовал снабженцу, а тот продолжал жаловаться:

– Заклинило меня. И они выжидают. Сговорились, что ли?

– А тянет-то к кому? – уточнил Башашкин.

– Сам не пойму. Вчера к Римме, сегодня к Инне.

– А если обеих… предпочесть? – мечтательно предложил Башашкин. – Клин клином вышибают!

– Бог с тобой, Михалыч! Они, конечно, дамы современные, но не настолько же. Порядочные женщины в поиске. Отдыхают. А отпуск тикает, дни летят. Я тоже не монах. Извелся весь…

– М-да, Адаму было легче, – согласился дядя Юра. – Поставили перед ним Еву и сказали: выбирай любую!

– Может, мне жребий бросить? – печально спросил Добрюха.

– Может, и жребий. Но ты, Агеич, не напрягайся, жизнь сама разберется, кому кого. Когда я с Валентиной познакомился, мне буфетчица из Большого театра нравилась. Я там подрабатывал. Та-та-та-та. Бум! Широкая была дама, в смысле – шикануть. Да и с виду хороша, на Нонну Мордюкову похожа. И что ты думаешь? Пока я колебался, она села за недостачу. На полную катушку! Что мне оставалось? Пошли с Валентиной в загс и расписались. Живем душа в душу.

– Да-а, в нашем деле это сплошь и рядом, – печально подтвердил снабженец. – Берут за всякую ерунду. ОБХСС теперь хуже НКВД. А сколько вокруг народного добра бесхозно гниет и ржавеет! Веришь, «Фитиль» смотреть не могу, сердце за страну болит. И ведь никого за это не наказывают. Ни-ко-го! Нет, коллективная собственность себя изжила, только частник наведет порядок!

– Римма, кажется, попикантней? – сменил тему осторожный Батурин.

– Пожалуй… Но в Инне больше породы!

…Теперь я читал, сидя на стуле, положив книгу на подоконник и время от времени озирая сверху местность. Двор опустел, народ разъехался, Машико и Нинон ушли с канистрами за керосином, автоцистерна приезжала раз в неделю, вставала на развилке, громко и противно сигналя, чтобы слышали все окрестные обитатели. Если не поторопиться, приходилось потом стоять в очереди, хотя для женщин это развлечение: можно обсудить новости и посплетничать о чудачествах коечников, до неприличия расслабившихся на юге.

Неля, съев полбанки малосольных огурцов и надушившись до одури, ушла на работу. Оставшаяся на хозяйстве Карина, позвав на помощь Лиску, возилась с вареньем из кизила, который собрал в лесу и принес, виновато озираясь, Диккенс. На голову он нахлобучил дурацкую фетровую шляпу, скрывал огромную лиловую шишку. Это выяснилось, когда Тигран, забывшись, снял головной убор и принялся им обмахиваться. Все засмеялись, а Ларик противным голосом сказал:

– Будешь сюда таскаться – вообще без башки останешься!

– Илларион, зачем ты так? Я же твой дядя. Я же помочь вам хочу.

– Чмо ты болотное, а не дядя! Обойдемся.

Когда Диккенс, чуть не плача, ушел, Лиска сделала вид, будто ничего не произошло, и громко удивлялась, как рано в этом году созрел кизил, да еще такой крупный. Но Карина процедила сквозь зубы:

– Ты больше с ним так не разговаривай. Он брат моего отца, понял?

– А чего брат твоего отца к моей матери клеится?

– Ни к кому он не клеится. Плохо ему одному – вот он и приходит.

– Ну да, а то у меня глаз нет! Доходится до того, что Пахан его пристрелит…

– Заткнись, идиот! Я Алану скажу.

– Испугала!

Теперь они злились друг на друга и не разговаривали. Молодой князь от нечего делать слонялся по участку, держа на плече, возле уха «соньку», глянцево-черную, с дивными серебристыми панелями, переключателем, круглым, как у телика, и двумя массивными металлическими кнопками сверху. В прямоугольном окошечке за дымчатым стеклом медленно вращались катушки, одна почему-то быстрее, вторая медленнее. Из динамика, забранного красивой решеткой, неслось что-то битловское: «О гё-ё-ёл! О г-ё-ё-ё-л!»

За Лариком по пятам таскался Мишаня, непрерывно канюча:

– Дай подержать! Дай подержать, жадина!

– Не велено! Разобьешь, казачка до смерти не расплатится. У вас-то, как всегда, ни копейки за душой, даром что армяне.

– Я наполовину грузин!

– То-то и оно.

Я люблю песни на иностранных языках. Когда не понимаешь смысла, хорошо мечтать под мелодию о чем-то своем, сокровенном, не отвлекаясь на слова. Это тебе не Лидия Русланова! Эта как выскочит, как заголосит: «Валенки, валенки, эх не подшиты, стареньки!» И ни о чем уже другом, кроме валенок да деревенской девушке, бегавшей к милому по морозу босиком, думать невозможно. Так и видишь перед собой голые ноги в снегу по колено. А тут они мурлычут что-то непонятное под музыку и гитарные переборы, а ты воображаешь, как бредешь краем моря, уворачиваясь от набега волн, и вдруг встречаешь ни с того ни с сего Зою. Она в белом платье с пояском, и встречный