Совдетство. Книга о светлом прошлом - Юрий Михайлович Поляков

не слишком много. Но если теперь это будет случаться по поводу каждой надушившейся женщины, я сойду с ума – на улицу лишний раз не выйдешь. Час от часу не легче! Ох, уж это «половое созревание»!

От невеселых мыслей меня отвлек интересный разговор за окном.

– Додик сильно переживал? – спросила перед уходом официантка.

– Чуть не плакал твой торгаш, – ответила казачка, гремя посудой. – Про «переучет» ты ему, подруга, от души сказанула. Двадцать копеек! Я потом долго смеялась. Но поздно ты, девонька, его воспитывать взялась. Уводить мужика из стойла надо, когда он еще не наелся, пока хочет…

– То-то и оно. Я с утра в зеркало глянула, чуть не заплакала…

– Потом расцветешь. А теперь… Любишь кататься, люби и брюхо таскать…

– Я всего этого не вынесу! – воскликнула Неля.

– Вынесешь, – успокоила хозяйка, – выносишь и родишь. А там видно будет… Жизнь на выдумки хитра. Слушай, Нель, а сошлась бы ты с Диккенсом, он и ребенка усыновит или удочерит, как уж там выйдет. Мужик хороший, добрый, работящий.

– Ну что ты несешь, Нина? Побойся бога! Присушила беднягу, а теперь делишься на шарап! Не понятно разве?

– Вот наказание-то! Иди уж – на работу опоздаешь!

Потом все смолкло, и только казачка сердито гремела кастрюлями на кухне. Я же вернулся к приключениям маленьких американцев с берегов Миссисипи. Смешное название, так и хочется переиначить: «Мисиписи». Совсем другое дело – великая русская река Волга! Или Лена, она даже длиннее. Жаль, что нет реки по имени «Зоя».

События книги, между прочим, разворачиваются в городке Санкт-Петербург, а это старое имя Ленинграда, колыбели революции. Ясное дело, название они у нас свистнули. Вообще, америкашки без зазрения совести тырят чужое. Башашкин говорит, что Аляска раньше нам принадлежала – украли. Или вот еще пример: наш Попов придумал радио, а они, паразиты, присвоили себе открытие, да еще похваляются на весь мир. Или взять ту же «жевачку»…

Помню, еще дошколенком я ходил с Батуриными в Сокольники на американскую выставку, куда ломилось, кажется, все население Советского Союза. Для нее построили специальное помещение под выпуклой серебристой крышей, напоминающей планетарий, но гораздо огромней. Хвост желающих начинался от метро, и я бы ни за что не согласился провести в очереди полвоскресенья, если бы дядя Юра не заверил меня, что там бесплатно дают пить загадочную кока-колу – американский лимонад. Сами же Батурины пошли на эту муку по разным причинам: тетя Валя мечтала посмотреть заокеанскую кухонную утварь, а Башашкин рвался в секцию музыкальных инструментов. Хорошо, что взяли термос с чаем и бутерброды, так как вовнутрь мы попали ближе к ужину. Нам навстречу шли толпы тех, кто уже осмотрел выставку, на их лицах светилось удивление, переходящее в отчаяние.

Едва мы миновали контроль, тетя Валя метнулась туда, где бесконечными рядами стояли плиты, духовки, пылесосы, холодильники, стиральные машины, хлеборезки, кофеварки, разные агрегаты, состоявшие из нескольких отсеков и способные полностью заменить на кухне хозяйку. Именно так на ломаном русском языке нам и объяснил улыбчивый, причесанный на пробор американец в полосатом пиджаке с пестрой бабочкой.

– А нет ли, мистер, у вас машины, которая сама кладет жратву в рот и еще проталкивает в желудок? – громким актерским голосом спросил, косясь на толпу, наш соотечественник в черном костюме и белой нейлоновой рубахе с серым галстуком-селедкой.

– О, но, сэр, но… Нет. Бат… но мы работаем об этом! – хохоча, ответил ему полосатый.

Тетю Валю пришлось уводить из секции под руки и отпаивать кока-колой, за ней мы отстояли длинную очередь, зато на память нам остались пластмассовые стаканчики, их никто не выбрасывал в особый бак, все забирали с собой, чтобы похвастаться перед друзьями и родственниками. Смакуя заморский напиток, граждане млели от восторга, а мне коричневая сладкая жидкость напомнила наш квас – за шесть копеек большая кружка, вдобавок кола отдавала какой-то загадочной химией, оставляя во рту оскомину.

В отделе музыкальных инструментов народу было поменьше, однако тоже хватало. Сначала дядя Юра застыл перед стеной, на ней висели по ранжиру серебряные изогнутые трубы с клапанами, маленькие, средние и большие, как гаечные ключи в чемоданчике с инструментами.

– Боже, какие саксофоны! – простонал Башашкин. – Блеск!

А в следующем закутке мы обнаружили то, что он с восторгом назвал ударной установкой: барабаны и тарелки разной величины, соединенные никелированными трубочками в единое целое. Рядом стоял консультант, тоже в полосатом пиджаке, бабочке, но с двумя аккуратными проборами в лоснящихся волосах.

– «Марекс драмс»! Мозги набок! – прошептал мой дядя и жалобно спросил: – Можно попробовать?

– Велком! – поманил рукой американец.

Батурин осторожно, словно пробираясь через стеклянный лес, проник вовнутрь установки, сел посредине на кожаный стульчик, вынул из бархатной лямки деревянные палочки, взмахнул – и посыпалась стремительная барабанная дробь, разлился вибрирующий звон большой тарелки, захлопали маленькие металлические «блюдца», приводимые в движение ножной педалью, как у пианино. Соло продолжалось несколько минут и оборвалось мощным ударом автоматической колотушки по большому, вертикально стоящему барабану. Все, включая консультанта, дружно зааплодировали:

– О, ю а грейт джазмен! – воскликнул он и от избытка чувств протянул мне узкую конфету в желтой обертке, плоскую, как аптечная бумажка с порошком.

Я сначала в испуге отпрянул: взрослые поговаривали, что из рук иностранцев брать ничего нельзя, запросто могут отравить советского ребенка, но американец погладил меня по голове и сказал:

– Чуингам! Юм-юм!

– Ешь, пацан, не бойся! Чуингам – это жевательная резинка! – подсказали из толпы.

Когда мы шли от павильона к метро, Башашкин печально промолвил:

– Кажется, они обогнали нас навсегда…

– Попридержи язык! – посоветовала тетя Валя. – У стен есть уши.

Я стал внимательно рассматривать дома по сторонам бульвара, пытаясь обнаружить прилепившиеся к бревнам или кирпичам настороженные, как у овчарок, уши, но не нашел и решил, что вместо них могут подслушивать разговоры прохожих широкие отверстия дождевых труб.

Жвачка оказалась мятной, но в отличие от ириски и леденца во рту не рассасывалась, оставаясь целехонькой, зато вкус постепенно терялся, и минут через десять она мало чем отличалась от черного вара, им заливают крыши, а дети его с удовольствием жуют, несмотря на запреты старших. Как-то я, забыв выплюнуть «бяку» во дворе, вернулся домой, продолжая энергично двигать челюстями.

– Что это? – воскликнула Лида, обнаружив у меня во рту черный комок.

– Вар.

– Какой еще вар?

– Который строители в котлах варят.

– Ты с ума сошел! Он же ядовитый! Отравишься! Выплюнь сейчас же!

«Что за чушь, – подумал я, покоряясь, – все жуют, и никто еще не помер!»

Вернувшись с выставки, я под большим секретом дал пожевать «чуингам» моему товарищу по общежитию