Любовь в курятнике - Тамара Петровна Москалёва

– Гри-и-шаа! – с ужасом заорала Нюра, – Гришенька-а-а! – Ноги вынесли её в подъезд. – О-ой, убили! Помогите! Каррауул! Гришу-у убили!

Захлопали двери: «Когда? Где убили?»

– А милицию-то вызвали? – дворник-Захар, припадая на ногу, зашёл в распахнутую квартиру. – О-о-о… один пшик остался… А… труп где? – обыденно спросил дядька, будто он – постоянный свидетель таких событий, – труп-то… где? – переспросил он. – Чё-то я ничё не понял…

Нюрка изошлась слезами, её душа замерла в страшных догадках.

– Убили! И за окно выбросли! Гри-иша-а… – безголосо рыдала она. – Там смотреть надо…

– Дак… а он сюда приезжал что ли?.. – спросил было Захар, но, видя, что соседке не до расспросов, махнул рукой, – погоди, щас фонарь возьму да поищу! А ты зайди на кухню, сядь… на тебе ж лица нет, – дворник легонько подтолкнул страдалицу. Нюра, скинув на пол остатки чужого пира, села на табуретку. В её глазах бился испуг.

– Нюра, подожди, – со второго этажа, двумя руками держась за перила, неловко спускалась беременная Таня. Она была похожа на шар, из которого торчат голова, руки и ноги. – Нюр, а ты… разве сегодня не переехала в деревню?

– В какую деревню я должна переехать? Уж вам-то с девчонками я бы сказала! – выхрипнула Нюра, вытирая красный нос, – к кому-у?.. Я у детей в лагере весь день проторчала-а, вот только что явилась. А тут…

Скучились взбудораженные соседи. Перебивая друг друга, засыпали вопросами:

– Ню-ур, а Гришку-та… где убили? – допытывалась Ефремовна. Она была в наспех надетой фуфайке на ночную сорочку и в огромных чунях на босу ногу. – Он сюды приежжал, что ли?

– Тцы ты! опять «приезжал»! – раздражённо вскинулась хозяйка. – Да куда приезжал-то? Откуда? Он же никуда и не уезжал вовсе! Здесь он, вот здесь вот домовничал. Ну как вы не поймёте-то, а?! Я к ребятам-то ездила. Я! А его в это время здесь… убили! – она заревела-закашляла в платок, будто захохотала, громко, надсадно: «Гри-ишенькаа… Гриша-а…»

– На-ка, выпей, – Надежда протянула стакан с водой.

Но хозяйка закашлялась пуще прежнего и только махнула рукой. Она охрипла. Разнесчастная почтариха! Она до бордовой красноты растёрла глаза и нос так, что на неё было больно смотреть.

– Я виновата! Я! Зачем поехала, его одного оставила… Бедный мой, Грииша-а!.. Вот же сволочи-и… Он же им, сволочам, грабить не давал… – билась в догадках Нюра.

Народ запереглядывался.

– А-а, вот оно чего! – нервно всплеснула руками тётя Шура. – Ну дак теперь всё ясно! – соседка тронула Нюрку за плечо, наклонилась к ней. – Дак ты слышишь, дева… ты нащёт «грабить»-то… ты того… поаккуратней! Это же твой Гришка сёдня утром полную машину мебели и товару всякого… вот отседова, из твоей квартиры, вывез. Понимаешь-нет? – Внятно и обстоятельно поясняла тётя Шура. – А Гришке-то ещё двое толсторожих… подсобляли. Вытаскивали всё сподряд и грузили: перины, ковры, холодильник, диван… Мы с бабками-то своими глазами всё видали. Мы же как раз на улице сидели. Вон и Таня с нами была, и Захар у своей лужи ковырялся. Ещё и удивились даже, почему это Гришка без тебя здесь распоряжается-то.

Нюрка ёрзнула на табуретке, перестала всхлипывать.

– Какую машину?.. Куда?.. – сизо-красным лицом уставилась она на тётю Шуру.

– Дак мы же его ещё и спросили, куда, мол, ты добро-то грузишь? А где, мол, сама-то хозяйка, – перебивая товарок, выплёскивала новость стряпуха-Даниловна. – Твой Гришка и сказал нам, что в деревне, мол, у него дом… новый… с курями-огородом. Ему, мол, энтот дом от бабки в наследство достался. А в доме-то сразу шесть комнат! видал чё?!

Тут Ефремовна опять встряла в разговор:

– Сам говорит эдак-та, а сам смеётся и дружкам подмигиват. – В энтом доме, мол, и будем с Нюрой жить. Ребятам, дескать, там приволье: речка, лес, парное молоко… куры-петухи… не то, что, мол, у вас здеся – в газокамере. И народ там, дескать, не то, что вы здеся – говно собачье! Так прямо и сказал про нас: «говно собачье»! Ой… А Нюра, мол, щас в том доме как раз порядок наводит и меня, мол, вот… с мебелью ждёт. Веришь, Нюрка, мы тебе даже позавидовали, ей богу! В таких хоромах жить будешь… как барыня. Да на свежести…

– Ну, – подтвердила тётя Шура. – Ещё Гришка сказал, что вы с ним не обнародовали про наследство, мол, потому что не хотели сглазить. Вдруг, мол, дело расстроится.

– Торопились они шибко, чуть холодильник не грохнули, када на машину-то затаскивали. Двёрка открылась – оттудава чашки с ёдевом полетели – Пузику на радость – всё подобрал, не подавился! Гришкины мужики тогда ремнями затянули двёрку-то, – ввернула подробность ворожейка-Александровна.

Соседки освободились от новостей и глядели на Нюру. А она с синими губами сидела, как на поминках. Появился запыхавшийся Захар: «Никого не нашёл».

– Нюра, скажи, а есть ли и, правда, у Григория этот… унаследованный дом? – спросила Татьяна.

Почтариха не ответила. Она обхватила голову руками и стала качать ею из стороны в сторону. Вдруг она упала на колени и, раздирая глотку, протяжно взвыла: «За што-о? Гри-иша-а… за што-о?..» И ещё сильнее замотала головой. Нюрка ревела, и вой этот рвался из самых глубин её отжатой души. Было нестерпимо жалко соседку. Хотели уже «скорую» вызвать: не дай бог, сердце лопнет, но она отказалась. Нюрку успокаивали словами. Дали сердечные капли, напоили чаем с травками. И все были готовы реветь вместе с нею. Вздыхали и вполголоса обсуждали происшествие: «Да-а… всё подчистую замёл, хлыщ несчастный!»

– Милицию надо вызывать и немедленно! – твёрдо сказала Татьяна. – Дядь Захар, идёмте со швейки позвоним.

– Куда идти-то, куда? – закричала тётка Груша. – У нас же с Евдохой телефон есть – на днях провели, забыли, что ли?!

– Не надо, – вмешалась почтариха. Она пришла в себя и казалась вполне спокойной, говорила медленно, будто взвешивала каждое слово: – Милицию не надо. Григория люблю. Ему, видать, барахло моё нужней, чем нам с де-тями.

– Ха, вот дура, так дура, хосподи прости! – не сдержалась Александровна. – Пропьёт жа всё! А у тебя дети… Об них-то думашь ли нет? Хм, любит она…

Соседи согласно загалдели.

– Пропьёт-не пропьёт – его пятно. А я… в церкву… – горько сказала Нюрка глубоко и шумно вздохнула. Ей было плохо: всю нестерпимо саднило, будто она сварилась в кипятке. Почтариха старалась ни на кого не смотреть. – Вот в себя приду маленько и в церкву пойду, – сказала она, глядя в пол. – Нагрешила – дальше некуда. Да ещё и детей без ничего оставила. – Женщина помолчала какое-то время, потом твёрдо продолжила: – Отмаливать буду: и за себя, и за Григория. Вот только… отпустятся ли грехи-то… – нерешительно покачала головой