Любовь в курятнике - Тамара Петровна Москалёва

он и благодарно вжимал и вжимал её в пол… и впивался в неё жарко, ненасытно… «Гришенька-а… единственный… – женщина задыхалась, – жизнь…моя…»

Наконец… буря схлынула… Нюра запоясалась, собрала в резинку волосы. И тут она заметила у Григория багровый шрам на всю щеку.

– Кто?.. За что?! – трепетными пальцами она погладила рубец, – больно? – и припала губами к израненной щеке Григория, – бедный мой.

– Не бери в голову, – отстранил её Григорий, отдуваясь и застёгиваясь, – ты лучше скажи: кто у тебя там? – он, сдвинув брови, кивком показал на закрытую спальню.

– Я щас! – почтариха мигом скрылась за дверью – соседняя комната озарилась ярким светом. Нюрка отшвырнула одеяло: «Вставай!» Сергей Леонидович, свёрнутый бубликом, мирно посапывал. Он широко улыбался: ему блазнилась полнейшая ерунда…

– Вставай! – снова рявкнула почтариха.

– Не… шшутите… ммаэстроо… – несвязно бормотал Сергей Леонидович. Он чмокал губами и улыбался, улыбался чему-то во сне.

Нюрка взялась тормошить лежебоку. Не помогало. Тогда она со всей силы так тряхонула его, что бедняга чуть было не рухнул с кровати.

– Да встава-ай же ты, в конце-то концов! Разлёгся мне тут!

– Что… что такое?.. – Сергей Леонидович встрепенулся. Ничего не понимая, он искал одеяло. Сквозь прищуренные от яркого света веки он обнаружил над собою рыжее растрёпанное чудище с горящими глазами и сжатыми кулаками. «Господи… что это?..» Сергей Леонидович судорожно шарил по тумбочке, наконец, нашёл очки и в замешательстве сел… Он смотрел на свою Анютушку и… не узнавал её… «Анютушка?..»

– Уходи! – шипела жена. – Быстро! Видишь: Сам пришёл!

– Почему уходить?.. Куда?.. Какой «сам»?..

– Эй, чувак, тебе не ясно, что ли? – в проёме спальни, подпирая косяк, играл ключами верзила. – Ты, в натуре, слыхал, чё хозяйка сказала?

Сергей Леонидович прижался в угол постели: «…кто это?» и, потирая лоб, тяжело дышал. «Что же это?..»

– Мотай отсюда, пока цел! Не допёр, что ли? – приближаясь, грозно спросил детина. – Не допёр, дак щас объясню…

– Да ты чё, вобще, разлёгся-то тут?.. – теряя терпенье, кричала хозяйка Сергею Леонидовичу. – Посморите-ка на него – прынц какой, а! – Она перешла на торопливый шёпот: – Добром говорю: уходи! Не зли его! Муж он мне, понял? Муж. Настоящий… хм, не то, что ты. Да и сын у нас. Уходи, не доводи до греха.

Наконец, Сергей Леонидович проснулся окончательно.

– Опомнись… Анютушка… – он сполз с постели. – Боже… Стыдно-то как… – и стал поспешно натягивать кальсоны, не попадая в штанины. – Это же мерзко… это… мерзко…

Мужчина локтем задел радиолу на тумбочке – громко заорала пластинка:

«Вы со мною опять…

Повторите мне тысячу раз

Вдохновенное Ваше признанье:

«Я люблю только Вас».

Сергей Леонидович был мертвенно бледен. Его кидало то в жар, то в холод. «Скорее… только скорее отсюда!» Кое-как одевшись, отставной супруг, не помня себя, запинаясь и падая, вымахнул из квартиры!

Сергей Леонидович исчез. Не объявился он и в своём старом обиталище. «Рехнулась!» – оценили барачные Нюркин поступок. И щерсти́ли почтариху громко в глаза, на чём свет стоит! А Нюрка… ей – плевать! Она зажила, припеваючи, с ненаглядным Григорием

* * *

«И снова, перейдя на «Вы»,

скажу с досадой и обидой:

«Я – Ваш любимый, но… увы…»

Сверкая фиксой, хрипловато-грубо пел Григорий, перебирая струны Нюркиной гитары с алым бантом. Он пел, а сам откровенно рассматривал любовницу после долгой разлуки. А она-то уж и вовсе не сводила с него затуманенного взора и, раскачиваясь в такт, тоненько подтягивала мотив. Песня брала её за душу. «Гришенька… родной мой… Дождалась».

На радостях взяла почтариха недельный отпуск. Каждый день – праздник: сегодня – веселье, завтра – похмелье. Не успела оглянуться – уже и на работу пора. Она до работы, раным-ранёшенько, пока любимый спит, дров-угля из сарайки натаскает да печку жарко истопит. Супчиков, беляшей-оладушков настряпает и в одеялко всё закутает, чтобы горяченькое было. Сама на почту бежит да потом с толстенными сумками по адресам расправляется. Где на велосипеде, а где и так – пешком. Гриша – дома отдыхает: телевизор посматривает, бражку из Нюриных запасов попивает и тёплыми беляшами-шаньгами закусывает. А ночью у них… медовое блаженство!.. В такую ночь однажды почтариха, с интересом изучая дивные росписи на теле Григория, откровенно призналась:

– Гриш, а ведь ждала я тебя… очень. Правда. Хоть и жила с этим… Безо всякого интересу. А ты, как ушёл… так и пропадал где-то всё время… Где, Гриш? Как без меня терпел-то? Скучал же ведь.

– Некогда было скучать.

Григорий поднялся, заложив руки за спину, в домашнем халате и тапках Сергея Леонидовича стал расхаживать по комнате, мурлыча что-то себе под нос, потом закурил, открыл форточку. В окно взвизгнул паровоз, пш-шикая, дробно загромыхал. Потянуло копотью. Мужчина закрыл форточку и прямо в халате и с сигаретой лёг на подушку, роняя пепел, недовольно повторил: – Не до скуки было. А где я был, там уже нету. – Он глубоко затянулся и, пыхнув дымом прямо в лицо Нюрке, ядовито спросил: – Это ты-то ждала? – сказав это, он отчего-то стал раздражаться: – Красивая, я давно уже в курсе, как ты, ждала меня. Ты же, как Матросов на амбразуру, передком своим на мужиков кидалась! – Григорий сплюнул, замял сигаретку и швырнул в ведро. – И, слышь, Нюраха, давай, не будем мозги друг другу пудрить! И ещё запомни: тебе незачем знать, где я был и где буду. Усекла?

– Ну как же… в семье-то ведь надо…

– «В семье»? – усмехнулся Григорий, – «в семье»… – Он пристально посмотрел на Нюру, строго осадил: – Короче так: никогда ни о чём меня не спрашивай! Ясно? «Меньше знаешь, крепче спишь!» – не зря говорят.

Нюра обиженно скуксилась: «партизан-разведчик». Однако, неожиданное сравнение с Матросовым её не то, чтобы уж сильно обидело, но озадачило. Она даже не сообразила сразу, как поступить: то ли промолчать, то ли оправдаться. Решила проглотить упрёк. А строгий наказ всё же запомнила и вопросов больше не задавала.

Эхо любви

– Кучеряво ты устроилась, Нюрок! – заметил Григорий, вынимая из холодильника бидон с пивом, – пока меня не было, смотрю, прибарахлилась вся! И обстановка вон, хрусталь и холодильник! – Григорий подошёл к зеркалу в полированной раме с узорами, посмотрел на своё отражение, огладил завитушки на раме, – да… ковры и зеркала кругом. Телек вон, как у министерши какой. Тюль со цветочками. Откуда шмотья-то столько, Нюраха?

– Дак ведь… руки-ноги есть, Гриша! Работаем же… – Нюрка поперхнулась: – работали… на нескольких работах. На детей кой-чё дают. Копили – зря не тратили. Исполком