Любовь в курятнике - Тамара Петровна Москалёва

нос искусать норовят, а в тенёчке – квас холодный! И народу – три человека. Рядом – он: голова редиской, сзади – хвостик. «Витькбм кричи!» Нюру покорили его собачьи глаза. Как он смотрел на Нюру этими глазами! О-оо! Столько в них было преданности и чистоты! А какой услужливый: «Давайте, мадам, вашу сумку донесу». И донёс ведь.

– Ни за что, блин, отсидел пятёрку, представляешь?! – играл желваками Витёк за вечерней чаркой в гостях у Нюры. – Какая-то сволочь грабанула заводскую кассу, а замели, блин, меня! – Витёк трудно сглотнул слезу. Похлопал опечаленными глазами. Выпил. – Вот ты… Нюра, скажи мне: где же она… справедливость-то, а? Откуда, Нюра, столько зла на белом свете? Скажи ты мне, Нюра дорогая!

Нюра вышитым полотенчиком нежно промокнула Витяшины умные очи, вытерла слюни. Она ласково прижимала гостя к взволнованной груди и гладила-гладила по хвостатой макушке.

– Тяжело мне, Нюра… проходит жизнь-то… А жизнь-то ить одна, второй-то уж не выпишут. И надо жить её… Нюра…

Хозяйка не стерпела, крепко поцеловала гостя в мокрые губы: «умный ты мой!»

– Спасибо, милая Нюра… ты одна… меня понимаешь… – Витёк выплакивал на Нюркином пышном бюсте своё горе, крутил головой-редиской. – Пожалей меня… Нюра-а… да приласкай, трудно мне… а я… я за всё добром отплачу.

Три бурных ночки от всего пылкого сердца жалела почтариха ушибленного судьбою Витька, три ночки ласками утешала бедного, ведь известно, что ласке и поросёнок рад. От всей души поила и кормила приблудного. А на четвёртое утро не обнаружила в мягкой постели ни самого Витька, ни с трудом накопленных детских финансов (государством даденных), а также и своих рублей, кровно заработанных и крепко завязанных в узелок, который надёжно был упрятан в потаённом месте за образами.

Долго, не месяц-не два, горевала Нюра, мужиков стороною обходила. Но вот родила она Витеньку, и как-то незаметно сердце её оттаяло. И опять она жалела бездольных. Жалели и они её, невезучую. И государство тоже, свой народ жалеючи, едва поспевало за Нюрой подымать её детишек, дружно прибывающих на белый свет. Ну а как иначе, на то оно и государство.

* * *

А меж тем барачные в голос признавали, что мимо Нюрки ни одна ширинка не пройдёт без запинки. И, правда, была почтариха недурна собою: крепкая, рыжеволосая, с быстрыми смешливыми глазами и пухлыми сочными губами на свежем румяном лице. Роста – чуть выше среднего, с привлекательными ямочками на локтях. Налитые формы и гладкая, как из белого мрамора, шея, – всё приманивало ухажёров. «Хороша Федора, да дура!» – наблюдая Нюркину жизнь, досадовали соседи.

– Лидия Александровна, ну чё же я такая в мужиках-то невезучая?.. Поворожи! – кинулась почтариха к Надиной бабусе после очередного пустого романа.

– А и правда, девка, плывёт к тебе одно хламьё, прости господи. Может, не клевать бы на всякого-то сразу? Обождать бы маленько, глядишь, и прибьёт кого путнего?..

– Где же их взять-то путних? – вскричала почтариха. – Вон у твоей Надюхи… Генка… путний был? Ну. А ты говоришь… Все они… – она понизила голос: – И не могу я, тётя Лида не терплю, понимаешь… долго без мужика… болею, – призналась женщина, не стесняясь. – Да и жалко мне их.

– Хех! Жалко! – всплеснула руками Александровна, – ак чё ж они-то тебя не жалеют? Правда, что, дура набитая… – Нюра не возражала. – Ну, ладно, – сказала бабуся, собирая королей и дам в колоду, – поглядим, чего же нам карты на сей раз скажут…

Пришелец

«Ну… вот и всё…» – выдохнула разгорячённая Нюра. Она встряхнула тряпку и постелила её у порога. Источая пар, легко выпрямилась, растирая занывшую поясницу «Ой!» – хозяйка ловко поймала гребёнку, сползающую с разрушенной причёски, закрутила жгутом влажные волосы и воткнула гребёнку на место. Женщина повернула на сынишку круглое лицо в завитушках: из-под её рыжих бровишек моргнули слезами васильковые глазки. – Никогда ещё в этих стенах не было так пусто…

Нюра смахнула розовой ладошкой градины пота со лба, фартуком промокнула слёзы и ловко подняла ведро. «Посиди, пойду выплесну», – проурчала она грудным рокотом. Сынок увязался было за ней. «Сиди, сказала!» – мать накинула фуфайку, влезла голыми пятками в разбитые мужские бутсы (какой кавалер, убегая, их оставил, Нюрка так и не запомнила) и вышла. На мартовском дворе чернильная заволока уже глотала небесную синь. Неверные коты-сердцееды, не дожидаясь ночи, с шиканьем и душераздирающими воплями шастали по крышам стаек-сараек. Где-то в огородах перебрёхива-лись собаки. Из своей будки тягучим баском им подпевал Пузик.

Хозяйка вернулась – у двери топтался сухощавый мужик в мышастой куртке. «Не зарастёт ко мне народная тропа, – усмехнулась Нюра. – Кто ещё такой?»

Мужик, не видя хозяйку, осторожно постучал по дверной ручке, прислушался…

– Вам кого? – спросила Нюра. Она включила в подъезде свет. Пришелец вздрогнул, сверкнул очками.

– День добрый… А… поминки уже закончились? – поинтересовался он, приглаживая вздрагивающим мизинцем франтоватые усы.

Почтариха узнала усача – доставляла газеты. Это был артист. Так его называли: не Сергей Фроловский (как значилось когда-то в оперных афишах), а просто: «артист». Говорили, что он некогда солировал. Жил Фроловский в центре города чинно, семейно. Но в одночасье семейная жизнь полетела под откос. – Жена его, балерина, загуляла и вскоре, забрав сына, уехала с новым мужем в другие края. И настали для Фроловского тугие времена. Он с тоски запил и работу артиста сменил на место ночного сторожа в столовой. Там и кормился. Бедолага обменял свои шикарные апартаменты на конуру в замызганном бараке, здесь неподалёку. Этот барак тоже обслуживала Нюра. Она изредка наблюдала, как артист, ещё не растерявший былой стати, крадучись, подбирает окурки в консервную банку, а потом смакует их, сидя в скверике у театра. «Господи, за что же Ты его?..» – сочувственно удивлялась женщина. Никто не замечал, чтобы артист пил на улице, но дома под койкой стояла батарея пустых чекушек. Нюре известно, потому как временами прибиралась у него. Артист обычно сидел на лавочке у своего окна с книгой или газетой. Завидев Нюру, вставал почтительно. «О-о-о, Анютушка-ангел мой! – встречал он её красивым баритоном, – не обрадуете ли сегодня письмецом?» Ласково так называл: «Анютушка». Сергей Леонидович, откинув рукою тёмный волнистый чуб, сквозь очки внимательно смотрел на почтальонку и заметно бледнел при этом. Но писем артисту никто не писал… «Чернила разводят, – нерадостно шутила Нюра, – а пока разводят, давайте-ка я вам быстренько окошко сполосну, вон какое засиженное».

Да, именно он, бывший артист, Сергей Леонидович, сейчас маялся у Нюриных дверей.

– Заходите. – Женщина собрала на стол поминальное. Налила пришельцу стопочку. – За упокой рабы божьей Зои.

Сергей Леонидович тризничал,