Любовь в курятнике - Тамара Петровна Москалёва

каждую вёсну огород выделяет на дальних заимках, где мои папка с мамкой живут. Овощи сажаем… картошку, капусту. В лесу грибы-ягоды… там же не только воздух свежий. Запасы делаем, – отчитывалась хозяйка. – Опять же дети на государственном попечении: в круглогодичных санаториях да лагерях. Рыбалка тоже – он-то ведь бывало: ребят в охапку и – на рыбалку!

– Хорош перечислять: «руки-ноги»! Короче, молодец!

– Ага, как солёный огурец. Ты-то вот ещё ни копейки не дал на Гришеньку-то.

– Не понял… Дак… тебе сильно деньги мои нужны, что ли?.. – изменился в лице Григорий и отодвинул стакан. – У самой вон хата ломится, а я должен… Ну уж дудки! Не хватает мне ещё…

– Ой, Гриша, – испугалась хозяйка, – ну что ты мелешь-то вобще, а?! – радость с горечью перемешались в Нюриной исцарапанной душе. Ведь душа-то её женская любить просится, а не подобные разговоры терпеть. Почтариха примостилась к Григорию на колени, обняла его, стала давиться словами: – Эх, ты… «ломится»… – С дрожью в голосе прошептала: – Да мне, если хочешь знать, ничё такого и не надо! – Нюрка посмотрела прямо в глаза Григория, чмокнула в израненную щеку и с жаром заговорила: – Гриша, ну ведь не только же деньгами жизнь-то мерится, а? Есть же на свете что-то… большее… Мне вот, например, лишь бы ты был… – она осыпала мужчину целовками и залилась счастливым смехом. – Ай, да ну их, эти разговоры! Достань-ка лучше во-он ту кастрюлю! – Григорий хотел было шугануть ластицу – нечего, мол, приклеиваться! – но передумал и брякнул на стол ведёрную кастрюлю с засолкой: «тяжёлая, зараза!»

– Вот – огурчики, помидорки, – хозяйка выкладывала в тарелку маринады, – всё с нашего огорода – закусывай-давай, сами солили! А это вот груздочки…

– Солила-то… со своим чибисом, что ли? – с аппетитом налегая на разносолы, Григорий ехидно чертыхнулся.

Нюра не расслышала – гремела посудой. Она поставила жареную картошку с мелко нарезанным луком, – ты ведь такую любишь?

– Ну. – загребая ложкой, подтвердил Григорий. – Нюрок, а водка у тебя есть? А то брага уж надоела. К ядрёному-то закусону охота чё-нить поядрёней.

Через минуту на столе выросла поллитровка. И вот так, в большой любви да согласии, пролетел у голубков ровно месяц, как один день!

– А давай к ребятишкам в санаторию съездим! Со своим Гришуткой познакомишься, он такой шкодный пацан! Тебе понравится, вот увидишь! – предложила Нюра, – завтра у них как раз родительский, а то уже больше месяца, как мы с Сергеем Леонидычем там были. Да и кто он Гришутке-то, этот… Сергей Леонидович, вобще? Так… дядька чужой. А ты же, всё ж таки… отец родной, а видел сына лишь на фотке. – Григорий смотрел хоккей и слушал Нюру в полуха. – А парень-то уже взрослый совсем… про тебя всё спрашивает… – канючила мать. Она тронула Григория за плечо, – поехали а, Гриш? Ягод, грибов пособираем… там их страсть, как много! Варенья свежего наварим.

– Поезжай сама. Я – в другой раз… – не отрываясь от телевизора, ответил отец и сбросил с плеча Нюрину руку. Помедлив, слегка оживился: – А ты… это… ты… надолго туда?

– Как получится. Постараюсь побыстрей управиться, но, боюсь, раньше вечера не обернусь – дорога-то дальняя.

– Понял.

Чуть свет, Нюра, как всегда, быстрёхонько наготовила еды на целый день (Гришу не будила – пускай понежится в тепле), затоварилась нехитрыми гостинцами и зябким утречком поехала автобусами-электричками на побывку к своим отпрыскам.

Сыну-Гришутке большой привет от его отца передала:

– Так скучает по тебе – ужас! Счас прихворнул маленько, – соврала мать, – полегчает, вместе приедем, увидишь наконец-то своего папку! – За отца же и расцеловала сына.

Всю обратную дорогу Нюре было чего-то не по себе. И домой тянуло… ну прямо, как канатом тащило! И вот ведь смех-то – она уже соскучилась! «Гриша, миленький…» Хоть Нюра нигде не задерживалась (правда, забежала на минутку: пряников купила и сигарет любимых Григорию), да чуток грибов и костянки попутно нарвала – сами в кошёлки напросились на похлёбку да на варенье, но вернулась домой лишь в хмурую ночь – вся уставшая да голодная.

Пришла Нюра, дверь аккуратно за собой прикрыла. «О-ох… наконец-то – дома». Внутри тихо… «спит…» Засветила в коридоре слабенький ночник. Впотьмах занесла в чуланку сумки с лесными дарами: «ничего с ними до утра не сделается!» Пряник – в зубы, и – «щас… к Гришке под бочок – сюрпризом!..» Ну а в спальне тоже: хоть глаз выколи! Растопырив руки «не разбудить бы…», тихонько наощупь посеменила к койке. «Ха-ха… ой, запнусь за коврик… не грохнуться бы… на Гришку-то! Во цирк будет!» Два шага прошла – испозевалась вся! – вот, что значит усталость. Щупает Нюра, щупает носочком – ищет кроватную ножку… Не найдёт никак… Неверными руками отыскивает в темноте подушку… кабы Гришку-то по головушке не зацепить… Хм… Где?.. «Гри-иш…» – позвала шепотком Нюрка – громко-то сразу нельза, вдруг спросонья напугается… Хозяйка остановилась: «чё-то со мной сёдня? – кровать не найду… правда, что – цирк!» Громче позвала: «Гри-ишаа…» В ответ – гулкий отголосок: «…ишша…» И опять – молчание. «Дрыхнет! Ну и ладно, не хочешь сюрприза – не надо!» – хозяйка потянулась к выключателю. Щелчок звонким эхом прокатился по стенам к потолку. Вспыхнул свет!

И увидела Нюра, что… одиноко стоит на голом заплёванном полу в пустой комнатухе с голыми стенами, усыпанными отметинами от шурупов, которые недавно держали ковёр. Ни кровати, ни абажура, ни тумбочки… Ни-че-го! «Мама родная!..» Чёрной заплатой на белом фоне блестело пустое окно! Нюрку, как молнией ударило! Забухало сердце, почуяв недоброе. Она взглянула на полку с иконами. Там – пустота и молочная бледность. Клочок кружевной задергушки свисал с гвоздочка на оторванной шпагатинке, прикрывая свободный угол… «Боже…» С Нюрки мгновенно слетел весь сон! Она, ещё не осознавая произошедшего, кинулась в другую комнату. – Комната была пуста с такими же лысыми стенами, испещрёнными дырками от гвоздей. Валялись почётные грамоты за Нюрин ударный труд на почте. Под ногами хрустели осколки затоптанного грязью цветного фотопортрета. На нём миловались чумазые Нюра с Григорием (голова к голове), а над ними застыли замызганные голуби с подписанной ленточкой в клювах: «люби меня, как я тебя!» Ни стола, ни стульев, ни телевизора… Ни-че-го. Чуланка осиротела без стиральной машины. Уныло ощерился кухонный проём без холодильника. На какой-то облезлой табуретке – порожняя поллитровка с залапанными стаканами, яичная скорлупа, огрызок жёлтой луковицы и хлебные крошки. Нюрка стояла в оцепенении…

– Ку-ку! – гаркнула из часов кукушка, весело закивала. Хозяйка вздрогнула. «А… а Гриша?.. Где Гриша-то?!»

Да-а… Что с Гришей знали только голые стены да тёмные окна. Но они