Кенозёры - Владимир Марков

Конфетки-бараночки

На станции бабушку мою хорошо знали многие. Она гадала на картах и лечила травами. Приходили к ней чаще женщины, у которых мужья или сыновья сидели в тюрьме, чтобы узнать об их здоровье, почему нет долго писем. Приходили за снадобьями всякими, которые бабушка готовила по своим, ей ведомым, рецептам. За помощь рассчитывались конфетами, баранками, печеньем. Всё это складывалось в маленький сундучок, стоявший под столом. А на столе у бабушки всегда пыхтел самовар, так как она всех своих гостей обязательно поила чаем и угощала из того самого сундучка. Сундучок со сладостями был пределом моих мечтаний, но я ни разу его сама не открывала — бабушка мне это делать строго запретила. Зато по первой моей просьбе гостинцы из сундучка появлялись на столе.

Такой вот бабушка и осталась в моей памяти — доброй и в то же время требовательной. И хотя на станции бабушку считали «ведьмой», говорили, что она знается с нечистой силой, я никакой нечистой силы рядом с ней никогда не видела…

ИЮЛЬСКИЙ ПОЛДЕНЬ, ИЛИ УТОПЛЕННИЦА

В километрах трёх от станции Емца течёт маленькая речка Черночиха. В детстве мы туда часто бегали купаться и собирать ягоды — землянику, которая росла на прибрежных вырубках. Однажды утром, взяв трёхлитровый бидончик, я отправилась на Черночиху. К обеду набрала ягод, сама наелась до отвала. Потом спустилась к речке, где купались мои подружки, разделась и тоже решила окунуться. А день стоял жаркий-жаркий. На середине реки плавал старый сруб от курилки. Я подплыла к нему и ухватилась за бревно, но оно оказалось скользким. Рука соскочила с бревна, и я неожиданно нырнула под воду. До этого я никогда не ныряла, даже купаясь, головы не мочила. Меня охватил панический страх, и я стала захлёбываться, меня потянуло на дно.

Потом, как сейчас помню, я лежала на песчаном дне, между двумя рельсами от старой узкоколейки. Сверху ко мне шёл яркий свет от июльского солнца. Место это на реке было проклятым, каждый год там кто-нибудь тонул. Лежала я на дне с открытыми глазами, как ни странно, дышала и думала, что ягоды мои достанутся кому-то из ребят, жалко было собранной земляники. И ещё я думала, как расстроится моя мама, когда узнает, что я утонула, будет сильно плакать и жалеть меня. Потом я подумала, что мне надо перевернуться на живот и ползти к берегу.

Вдруг над моим лицом возникли непонятно откуда две большие руки, схватили меня за плечи и потащили вверх.

В считаные секунды я оказалась на берегу. Живая и почти не наглотавшаяся воды. Мужчина, вытащивший меня, и сам не верил такому чуду. Он только и сказал: «Не может быть такого!» Моих подружек на берегу уже не было. Они, позвав мужчину, который неподалёку удил рыбу, на помощь, сами стремглав побежали на станцию, чтобы сообщить моей маме, что я утонула в Черночихе.

Почему я не захлебнулась, пробыв под водой достаточно долго, минут 45, не знаю. Потом были мамины слёзы. Мы с ней встретились на полдороге от дома. Она схватила меня, обняла, запричитала, стала ругаться. И строго наказала мне больше не ходить к речке, а уж купаться — Боже упаси.

Спустя много лет я прочитала в одном журнале о девочке-утопленнице, которая упала в глубокий колодец, провела там много времени и осталась живой. И учёные не смогли объяснить этот случай. Такое же чудо произошло и со мной. Судьба оберегла меня от несчастья. И, может быть, подобные чудеса нам познать не дано свыше.

МАТЕРИНСКОЕ ПРОКЛЯТИЕ

Мне было пять лет. И была у меня «подружка» — соседский мальчик Валерка, года на два постарше меня. Мы с ним часто играли, бегали по крышам. Валерка угощал меня конфетами — розовыми подушечками, которые всегда водились в его карманах. Его мать говаривала моей: «Красивая дочка растёт, вот будет невестой моему сынку». Да только не суждено было сбыться тому предсказанию.

Случилось это в конце августа. В семье соседей ещё были два старших брата. Отправились они вверх по реке на рыбалку, с ними запросился и Валерка. Но мать не хотела его отпускать. Тогда он без разрешения схватил удочку и побежал за братьями. Мать, рассердившись, крикнула сыну вслед: «Да понеси тебя леший!» И мальчишка убежал.

Стемнело. Старшие братья вернулись с рыбалки. А Валерки всё не было. Отец бросился искать его, вернулся домой только утром. Все поиски были напрасными. Искали на второй день и на третий, но безрезультатно, мальчик как в воду канул.

Тогда мать садится на поезд и едет в Киев, на свою родину. В Киеве идёт в церковь, кается, принимает причастие и просит совета у священника. Священник человек был умный и, видимо, обладал даром ясновидения, он сказал обезумевшей от горя женщине, что на шестые или на девятые сутки найдётся мальчик — не живой и не мёртвый…

И вот мать возвращается домой, привозит мне игрушки, которые купила в Москве, приходит к нам, плачет и говорит, что это подарки от Валерки. Какие это были красивые игрушки: кукла розовая, пупсик и большой разноцветный мяч в белой сеточке. Эти подарки я запомнила на всю жизнь.

А Валерку действительно нашли на девятые сутки, на болоте, рядом с лесным посёлком, где жили рабочие, которые рубили лес. Валерка много раз обошёл этот посёлок, о чём говорили следы на болоте, но так и не мог выйти к людям. А они находились рядом. Видимо, сработало материнское проклятие. Отец нашёл сына в бессознательном состоянии на болотной кочке. Он напоил мальчика сладким чаем из бутылки. И Валерка, не приходя в сознание, умер на руках отца по дороге домой.

Вот какая грустная история. Как мы в порыве гнева можем послать своих близких куда попало. А этого ни в коем случае делать нельзя. Проклятие зачастую может сработать, и потом придётся только сожалеть о своей преступной глупости.

НА ДАЛЁКОМ БЕРЕГУ

Однажды отец взял меня с подружкой Зинкой на рыбалку. Было нам с ней лет по одиннадцать. Целый день мы плыли на лодке, сначала по озеру, затем по реке, потом снова по озеру. Стоял конец июля, трава на берегах была скошена, там и тут высились стога сена. И вот к вечеру отец облюбовал место для рыбалки, поставил сети. Пока он возился с сетками, мы с Зинкой успели наудить окуней на уху. Радости нашей не было предела. Вечером долго сидели у костра, ели ушку, чаёвничали, спать не хотелось. Но, когда наступили сумерки, отец скомандовал: «Полезайте в стог и спите!» — а сам устроился у костровища, в котором тлели толстые берёзовые кряжи.

Невдалеке на берегу, как богатырские шлемы, на синем небе темнели свежесмётанные копны. Мы побежали к первой из них. Проделав лаз и удобно устроившись, как на перине, мы долго не спали, поверяя друг другу свои детские тайны. Потом Зинка уснула. Мне не спалось. Я решила немножко погулять, вылезла из стога и пошла к озеру. На небе мерцали звёздочки, от воды тянуло холодком. Побродив по берегу, я быстро озябла и вернулась на ночлег. Но в потёмках не заметила, что подошла к другому стогу. Не найдя лаза к Зинке, вырыла новый, даже порадовалась, что одной спать будет лучше, не так жарко. И меня быстро сморил сон.

Утром подружка моя проснулась рано, не найдя в стогу меня, направилась к берегу умываться. Отец уже давно был на ногах: проверив сети и вычистив улов, попивал чай. «А что Любка-то дрыхнет?» — спросил у Зинки. Та растерялась: «Нету её там». «Как так нету!» — всполошился отец и побежал к стогу. Он перерыл все сено, но меня там не было. Расстроенные моим исчезновением, отец и Зинка стали кричать: «Лю-ба! Лю-ба!» — не понимая, куда я могла пропасть. Потом сбегали на болотину — там было много морошечника, но всё без ягод, — и вернулись обратно. Что же делать?

Зинка вся уревелась, отец курил цигарку за цигаркой. Присели у огня. Налили по кружке горячего чая. Сделав несколько глотков, отец хлопнул себя ладонью по лбу: «Да какой же я балда! Беги, Зинуля, вон ко второму стогу! А я вицу хорошую срежу для сони-тетери! Там она!»

Зинка стремглав понеслась выполнять отцово приказание. Обежав стог, она увидела мою голубую косынку и вытащила её из сена. А потом и меня вниз головой спустила на холодную утреннюю траву. И свои переживания выместила на мне: так отволтузила, что и вица батькина не понадобилась.

ФИАЛКА МОНМАРТРА

Было мне пятнадцать лет. Я любила ходить в лес, который, сколько себя помню, всегда казался близким и родным. Я верила, что понимаю, о чём шепчутся листья, поют птицы. Рано утром, как только вставало солнце, я тихонько, чтобы никого не разбудить, умывалась, отрезала краюху хлеба, погуще солила её, затем бежала в огород, вырывала несколько луковиц, клала всё это в корзину и уходила в лес. Сердце моё пело от радости встречи с ним.

Мать с отцом и малые братья не понимали, а соседи качали головами: им я казалась очень странной девочкой. Не раз об этом говорили матери, которая и сама удивлялась моей страсти к лесу.