Кенозёры - Владимир Марков

В ту Рождественскую ночь при тусклом мерцании свечи вокруг фарфорового блюдца собрались дочь-школьница и её подружки. Я никогда не участвовал в таких забавах и был равнодушен к ним, считая это детской игрой. Но в тот раз почему-то согласился. Сегодня ничего не помню из тех вопросов и ответов, кроме двух, которые и не дают мне успокоения.

И вот блюдце показало, что отец мой проживёт на свете ещё шесть лет, а мать — три года. Я, конечно, ничему такому не поверил, не придал даже значения. Отец, трижды раненный на войне, сердечник, не раз вытащенный медиками с того света, по возрасту на восемь лет старше матери, по моим тогдашним понятиям, никак не мог её пережить — здоровую и сильную и никогда серьёзно не болевшую.

Но случилось именно так, как предсказало блюдце… Через три года не стало матери — она умерла от скоротечного рака. А ещё через три скончался отец.

Иногда мне кажется, что ранний уход родителей случился по моей вине, из-за тех неосторожных вопросов. Но на всё — воля Божья…

Мои внуки: Лиза, Алёша и Настя.

МОНОЛОГ ВЫПИВОХИ

Золотая цепочка

— Садись, садись, присаживайся то есть. Место не куплено. Что? Трубы горят? Да ты не стесняйся, пей своё пиво, будешь пи-пи мимо. Ты уж прости меня, я отроду такой разговорчивый. Особенно когда подшофе. Часы-то у тебя не золотые? Нет? А жаль. Что, не продаёшь? На хрена они мне. Случай мне вспомнился один, забавный.

Продавал я однажды на базаре золотую цепочку, тоже трубы горели. Слушаешь? Хорошо. Вот только хлебну ещё кружечку.

Прихожу я утром к корешу. С бодуна были оба, едреня-феня. Но это неважно. Денег — ни копья. Сидим, курим, соображаем. Тут меня осенило: у Николахи, другана-то моего, жена недавно ушла, разбежались они, как в море корабли. Но ведь что-то ценное от неё осталось. Не всё же барахло утащила. Поискали в шкафу да под диваном — хоть шаром покати. Бесполезно. Снова загоревали, едреня-феня. Вдруг Николаха очухался и говорит: «Была не была, оставила мне ещё покойница-мать золотую цепочку, на чёрный день. Просадим её за стольник. И лады! Не помирать же».

Сгрёб я ту цепочку и на базар рванул, на рынок. Сунулся туда-сюда. Никто не берёт. А уж там за стольник? Глаза делают шарами, мол, ворованная? Как будто все эти торгаши — ангелы во плоти. Едреня-феня! Дёргался, дёргался. Тут тётка одна стала прицениваться. Говорит, так и так, дам пятьдесят рубликов. У меня челюсть так и отвисла. Говорю ей: «Ведь проба есть, цепочка-то золотая!» Она губы скривила, как обкакала меня: тогда гуляй, господин-товарищ хороший!

Вернулся я к Николахе, объяснил ситуацию. Получил согласие — отдать за полтинник — и побежал обратно к толстомордой. Где наше не пропадало? А она закучевряжилась: «Больше сорока не дам!» Не стоит того цепочка. Я психанул и опять стал рыскать по рынку. А торгаши, курвы, как сговорились. Покумекал я своей больной башкой, думаю, ладно, отдам за тёткину цену. Подхожу к её лотку, она тряпками торговала. А мордастой и след простыл. На обед уплыла. Ждал её чуть не час. Наконец нарисовалась, ёкалэмэнэ. Заявляет: «Все деньги домой унесла, в портмоне только сорок три рубля двадцать пять копеек: хошь, бери, хошь, отваливай! К едрене-фене!»

Забрал я эти паршивые деньги — и в комок, тут же, рядом. Взял «шила», а что ещё на сорок рублей купишь?

Чем всё кончилось-то? Вот вопрос так вопрос! Оказались мы с Николахой вечером в психушке со связанными руками и ногами. За что? За ловлю акул без лицензии под городским фонтаном. Едреня-феня! Ёкалэмэнэ!

КАК ЛЕЧИЛСЯ ВАНЯ У ХИЛЕРА ХРИСТИАНА

Сидим как-то в баре: я и мой деревенский гость Ваня. И жалуется мне землячок, что жениться надумал, да девки все шарахаются от него, как черти от ладана. Двадцать лет парню, а лицо, как у старика, морщинистое и некрасивое, не лицо, а картофель прошлогодний.

— Да, паря, трудно жить без пистолета. Но есть выход из твоего безвыходного положения. Морщины-то подтянуть можно в клинике косметической, где старух и стариков омолаживают, а из таких, как ты, младенцев делают.

— Да ведь кучу денег надо на такую операцию! А где они у меня? — возразил Ваня.

Тут из-за соседнего столика интеллигентик в очках и модной кепочке нарисовался и к нам подсел.

— Зачем, — говорит, — идти в клинику? Я — Христиан Юбочкин, числюсь первым российским хилером, на Филиппинах учился. Любые операции без ножа делаю, вот этими пальчиками. И лицензии есть у меня, и дипломов — не сосчитать заграничных.

Перед нашими глазами этот неизвестно откуда появившийся очкарик потряс растрёпанным бумажным свитком.

— А как же анализы? Сколько платить? — неуверенно пробормотал мой земеля.

— Никаких анализов! Никаких денег, темнота! Берите два бутыля водки — и ко мне! Я за пятнадцать минут такую подтяжку сделаю, что от баб потом отбоя не будет. Жениться уж точно не захочется. На хрена жена?

Мы вышли на улицу. В ближнем магазине без всякой очереди Ваня купил пару бутылок «Соловецкой». И вскоре мы уже сидели на кухне квартиры эскулапа с налитыми стопками и чокались за успех предстоящей операции. Потом Иван выпил полный стакан, для храбрости, вместо наркоза. И моего друга увёл Христиан в комнату, где в углу за голубой занавеской стояла кушетка для пациентов хилера.

Как проходила операция, я не видел. С детства вида крови не люблю. Но и стонов и криков из-за стенки не слышал. Видно, наркоз сразу подействовал. Полистав филиппинский журнал с Буддой и восточными храмами, подсунутый Юбочкиным, я выпил стопку водочки и задремал в кресле-качалке.

Вдруг чувствую, кто-то трясёт меня за плечо. Открываю глаза. Мать ты Божья! Стоит передо мной Ваня, лицо у него гладенькое, как зеркало, на голове ни одной волосиночки. Правда, и были-то волосья у него жидкими и липучими. Ничто и потерял. Сейчас у нас полгорода бритых, мода такая. Круто! А глаза у Вани — на мокром месте.

— Что с тобой, Ванюша, как операцию перенёс?

— Что? Что! Не видишь? Пуп-то у меня теперь на лбу! Этот нехристь Христиан всю кожу на задницу перетянул, там, мол, никаких складок никто не увидит, ведь в портках хожу.

Я не сразу нашёлся, как приободрить «красавчика». Наконец, меня осенило.

— Ванечка! Но зато какой у тебя замечательный галстук! С таким галстуком ты будешь неотразим, ни одна юбка не устоит, по швам лопнет!

В это время первый российский хилер стоял у кухонной двери, как Наполеон, скрестив руки на груди. Он переживал свой триумф. А Ваня плакал…

БЕЗ НАГАНА, БЕЗ РУЖЬЯ ОХРАНЯЮ ДАЧУ Я

В одну из апрельских тёплых ночей я в компании пятерых дачников дежурил в СОТ «Тайга», расположенном по дороге Архангельск-Васьково. Здесь свои владения охраняют по очереди сами хозяева. Охраняют от воров.

Мы гуляли по ночным неосвещённым улицам лесного посёлка в сопровождении здоровенного пса породы водолаз Макса. А потом отдыхали в конторке.

Воры сюда в былые времена наведывались часто, и не столько грабили, сколько били и разрушали. Есть у здешних домушников поганая привычка: не только сломать замок или выбить стекло в окне и унести вещи, продукты, но им ещё надо похулиганить: перехрястать мебель, посуду, бытовую технику. Вот несколько маленьких историй из дачной жизни, услышанных на ночном дежурстве в ту безлунную апрельскую ночь.

Горит окно в ночи, а там — стулья в печи

Как-то в конце сентября приехал я на дачу, чтобы опустить картошку в погреб. Дело было на неделе, все соседи разъехались. Поработал и припозднился, не попал на рейсовый автобус. Решил заночевать. Тихая такая была ночь. Вдруг слышу музыку, доносилась она с соседней линии. Вышел на крыльцо покурить и заодно посмотреть, кто это веселится в такое позднее время. Вижу, свет горит у Петровича. Удивился я, ведь он в командировке. А жена одна никогда на дачу не ездит, тем более посреди недели, да ещё с ночёвкой. Что-то тут не так.

Вернулся в дом, разделся и лёг в постель. Успокоил себя: вдруг жёнка Петровича там хахаля привела, мне-то какое дело? Но уснуть никак не могу. Пошёл снова курить. Было похоже, что веселье у соседей продолжалось. Что-то пела Пугачёва, вроде «Миллион алых роз». Свет не горел, но на окнах я заметил какие-то непонятные блики, то красные, то белые. Они появлялись и исчезали. Это меня всполошило. Уж не чужой ли кто куролесит у Петровича? Натянул сапоги и через забор — к соседям. Фонариком дверь осветил, а она нараспашку. Кричу: «Петрович, можно к тебе?» Никто не отвечает. Я уж без приглашения вхожу в избу.

Батюшки-светы!

Печка топится, из неё головёшки на полметра высунулись, горят ярким пламенем, уголья от них на полу шают. И ни живой души. А в углу телевизор верещит на полную громкость. Хорошо, что на веранде бочка с водой стояла. Я головёшки да угли залил, всё это на улицу выгреб. Горели-то в печи переломанные стулья.