Век Наполеона - Уильям Джеймс Дюрант

Пьетро были лидерами «Карбонариев», тайной организации, замышлявшей свержение австрийского правления в Северной Италии, папского правления в Средней Италии и правления Бурбонов в Неаполе над «Королевством двух Сицилий» — то есть Южной Италией и Сицилией. Байрон в «Пророчестве Данте» (1819) уже обращался к итальянскому народу с призывом подняться и освободиться от власти Габсбургов и Бурбонов. К 1820 году австрийские шпионы подозревали его в том, что он оплачивал поставки оружия карбонариям, а роялистский плакат, установленный в Равенне, призывал к его убийству.107 24 февраля 1821 года восстание карбонариев провалилось; его лидеры бежали из тех частей Италии, которые находились под австрийским, папским или бурбонским владычеством. Граф Гамба с сыном отправились в Пизу; по совету Байрона Тереза вскоре последовала за ними, и 1 ноября 1821 года Байрон прибыл туда и поселился в Каса Ланфранки на Арно, где Шелли уже снял для него комнаты. Теперь предстояло последнее испытание их дружбы.

XIII. КОНТРАСТЫ

К этому времени оба поэта достигли полноты своего развития. Старшему еще предстояло написать несколько кантов «Дон Жуана»; они настолько горьки в своей враждебности к Англии, что даже галльский вкус может счесть их неумеренными. Видение суда» (октябрь, 1821) также беспощадно сатирично, но предыдущее произведение Саути «Видение суда» (апрель, 1821) вызвало ответную реакцию, когда он назвал Байрона лидером «сатанинской» школы в английской поэзии; Байрон разделался с ним с пылом и мастерством. В этих последних сочинениях он отошел от романтической меланхолии Чайльд Гарольда, в которой он жалел себя, и перешел к более классической позе, когда разум и юмор осуждают всех, но умеренность все еще ускользала от него. Его письма, особенно письма к Мюррею, свидетельствуют о более зрелом настроении, поскольку в них его едкое остроумие сменяется критическим самоанализом, как будто он обнаружил, что скромность открывает дверь к мудрости.

Он скромно относился к своей поэзии. «Я ни в коем случае не ставлю поэзию или поэтов высоко в шкале интеллекта. Это может выглядеть как жеманство, но это мое настоящее мнение….. Я предпочитаю таланты действия — на войне, в сенате или даже в науке — всем рассуждениям этих простых мечтателей».108 Он хвалил Шелли как человека, но считал большую часть его стихов детскими фантазиями. Он хотел, чтобы его ценили как человека, а не как поэта. Он болезненно относился к своей внешности. Он предпочитал ездить верхом, а не ходить пешком, потому что его правая нога отвлекала внимание от красивого лица. В диетическом плане его жизнь представляла собой чередование переедания до ожирения и диеты до истощения; так, в 1806 году при росте пять футов восемь с половиной дюймов он весил 194 фунта, к 1812 году — 137, а к 1818 году — 202. Он гордился своими сексуальными достижениями и посылал математические отчеты о них своим друзьям. Он был человеком эмоциональным, часто терял самообладание или самоконтроль. Его интеллект был блестящим, но неустойчивым; «когда Байрон размышляет, — говорил Гете, — он становится ребенком».109

В религии он начинал как кальвинист; в «Чайльд Гарольде» он со старопротестантской энергией говорит о папстве как о «вавилонской блуднице».110 В двадцатилетнем возрасте он читал философию, любил Спинозу, предпочитал Юма и заявлял: «Я ничего не отрицаю, но во всем сомневаюсь».111 В 1811 году он написал другу-прозелиту: «Я не буду иметь ничего общего с вашим бессмертием»; десять лет спустя он написал: «В бессмертии души, как мне кажется, не может быть никаких сомнений».112 В Италии он сроднился с климатом и людьми и стал думать по-католически; когда звучал Ангелус, он жаждал разделить мир, который, казалось, на мгновение оседал на всех родных душах; «Я часто жалел, что не родился католиком».113 Ближе к концу жизни (1823) он, как и в детстве, говорил о предопределении и Боге.114

Утратив в подростковом возрасте религиозные убеждения и не найдя нравственной опоры в литературе или философии, он не имел точки опоры, с которой можно было бы противостоять будоражившим его ощущениям, эмоциям или желаниям. Его свободный и подвижный интеллект находил убедительные причины для уступки, или же его темперамент не давал разуму времени проявить мудрость социальных ограничений. Очевидно, он обуздал свои гомосексуальные наклонности и удовлетворил их теплыми и верными дружескими отношениями; но он поддался чарам своей сестры; а в «Чайльд Гарольде» он смело рассказал о своей любви к

одна мягкая грудка Который был связан с ним более прочными узами. Чем церковь связана с ним.115

Осуждая английское общество за превышение допустимых поблажек или неумение их изящно прикрыть, он объявил войну британскому «лицемерию» и «ханжеству». Он сатирически описывал высшие классы, «состоящие из двух могущественных племен — скуки и скучающих». Он осуждал эксплуатацию труда владельцами фабрик, а иногда призывал к революции:

«Боже, храни короля!» и короли, Ведь если он этого не сделает, я сомневаюсь, что люди будут жить дольше. Мне кажется, я слышу птичку, которая поет, Люди постепенно станут сильнее…

и толпа

Наконец-то всем надоело подражать Job…. Я бы с радостью сказал: «Проклятье». Если бы я не понял, что революция Только он один может спасти землю от адского загрязнения.116

Однако, поразмыслив, он не почувствовал влечения к демократии. Он не доверял толпе и боялся, что революция приведет к диктатуре, худшей, чем диктатура короля или парламента. Он видел некоторые достоинства в правлении сословной аристократии и жаждал аристократии очищенной, разумной, обученной