Век Наполеона - Уильям Джеймс Дюрант

некоторым из пятидесяти пяти строф искусственность, которую менее торопливое искусство могло бы скрыть. Тема слишком поспешно предполагает, что Китса убила рецензия, а скорбящий просит, чтобы «проклятие Каина озарило голову того, кто пронзил твою невинную грудь»;96 Но вскрытие Китса показало, что он умер от острого туберкулеза.

В последних строфах Шелли приветствует собственную смерть как благословенное воссоединение с неумирающими мертвецами:

Единый остается, многие меняются и проходят; Небесный свет вечно сияет, земные тени улетают; Жизнь, как купол из разноцветного стекла, Запятнать белое сияние Вечности, Пока смерть не растопчет его в прах, Если ты хочешь быть с тем, к чему стремишься!.. Зачем мешкать, зачем отступать, зачем сжиматься, мое Сердце? Надежды твои угасли; от всех вещей здесь Они ушли; теперь ты должен уйти!.. Это Адонаис зовет! О, поспешите туда, Больше не позволяйте жизни разделять то, что смерть может соединить вместе…. Я несусь в темноте, в страхе, вдалеке; В то же время, проникая сквозь завесу небес, Душа Адонаиса, подобная звезде, Маяки из обители, где пребывают Вечные.97 Китс мог бы ответить на это своими незабываемыми строками: Сейчас, как никогда, кажется, что он богат, чтобы умереть, Остановиться в полночь без боли, Пока ты изливаешь свою душу за границей В таком экстазе!98

XII. ЛЮБОВЬ И РЕВОЛЮЦИЯ: БАЙРОН, 1818–21 ГГ

Шелли сохранил разнообразные воспоминания о Байроне во время их последней встречи — его прекрасные манеры, откровенный разговор, щедрые порывы и его очевидное довольство унизительной распущенностью спутниц и куртизанок. «Итальянки, с которыми он общается, пожалуй, самые презренные из всех, что существуют под луной. Байрон знаком с самым низким сортом этих женщин, с теми, кого его гондольеры подбирают на улицах. Он позволяет отцам и матерям торговаться с ним за своих дочерей….. Но то, что он великий поэт, я думаю, доказывает его обращение к океану».99 Байрон прекрасно осознавал, что отказывается от английских нравов и вкусов; английский кодекс объявил его вне закона, и он отвергнет его в ответ. И все же в 1819 году он сказал другу: «Мне была противна и надоела жизнь, которую я вел в Венеции, и я был рад отвернуться от нее».100 Ему это удалось, благодаря помощи, терпению и преданности Терезы Гуиччоли.

Они впервые встретились во время ее визита из Равенны в Венецию в апреле 1819 года. Ей было девятнадцать лет, она была миниатюрна, красива, тщеславна, получила образование в монастыре, была сердечна и страстна. Ее муж, пятидесятивосьмилетний граф Алессандро Гиччоли, состоял в двух предыдущих браках и часто был погружен в дела. Именно для таких ситуаций существующий моральный кодекс итальянцев высшего класса позволял женщине иметь cavaliere servente — слугу-джентльмена, который всегда был готов восхититься, развлечь или проводить ее, а в награду поцеловать ей руку или что-то большее, если они были осторожны, а муж был занят или устал. Опасность дуэли была невелика, но иногда муж ценил помощь и на время отлучался. Так что графиня не стеснялась привлекать внимание к красивому лицу англичанина, его интригующему разговору и очаровательной хромоте. Или, по ее более поздним словам:

Его благородный и изысканно красивый облик, тон его голоса, манеры, тысяча очарований, окружавших его, делали его настолько непохожим и настолько превосходящим всех, кого я до сих пор видел, что невозможно, чтобы он не произвел на меня глубочайшего впечатления. С того вечера и в течение всего моего последующего пребывания в Венеции мы встречались каждый день.101

Эти дни безрассудного счастья закончились, когда граф увез Терезу обратно в Равенну. Байрон послал ей несколько векселей, как и 22 апреля 1819 года: «Уверяю вас, что вы будете моей последней страстью. До того как я узнал вас, я испытывал интерес ко многим женщинам, но никогда — только к одной. Теперь я люблю вас; для меня нет другой женщины в мире». Насколько нам известно, он сдержал это обещание.

1 июня в своей «тяжелой наполеоновской карете» он отправился из Венеции в Равенну в качестве туриста, ищущего останки Данте. Тереза приветствовала его; граф был любезен; Байрон написал другу: «Здесь много занимаются любовью и мало убивают».102 Ему разрешили отвезти Терезу в Ла Мира (семь миль к югу от Венеции), где у него была вилла; там любовные отношения развивались без помех даже из-за геморроя Терезы.103 Аллегра присоединилась к ним и сделала вечеринку респектабельной. Заглянул Том Мур, получивший от Байрона рукопись «Моей жизни и приключений», которая должна была вызвать такой переполох после смерти автора.

Из Ла Мира Байрон увез Терезу в Венецию, где она жила с ним в его палаццо Мочениго. Там отец вернул ее и, запретив Байрону следовать за ним, увез обратно в Равенну. По прибытии Тереза так убедительно заболела, что граф поспешил послать за ее любовником. Байрон приехал (24 декабря 1819 года) и, после некоторых скитаний, поселился в качестве платного жильца на третьем этаже графского дворца. Он привел с собой в новые покои двух кошек, шесть собак, барсука, сокола, прирученную ворону, обезьяну и лису. Среди этой жизни с разнообразными посвящениями он написал еще «Дон Жуана», несколько риторических и несценичных пьес о венецианских дожах, более презентабельную драму о Сарданапале, а в июле 1821 года — «Каина: A Mystery, которая завершила мерзость его имени в Англии.