Золото хищников - Филип Рив

Сумеречный день тянулся еле-еле. Эстер, сидя у печки, рассматривала фотографии умерших детей Аакъюков, прислоненные к домашнему алтарю, и коллекцию сувенирных тарелочек на стене, посвященных дням рождения, свадьбам и юбилеям Дома Расмуссен. Все лица походили на Фрейю, которой сейчас было, должно быть, очень уютно рядышком с Томом в Зимнем дворце. Наверное, они потягивают подогретое вино и беседуют об истории и о своих любимых книжках.

Единственный глаз Эстер наполнился слезами. Она поскорее извинилась, пока Аакъюки не начали расспрашивать, что случилось, и убежала на второй этаж, в тесную комнатку, где для нее устроили постель. Зачем так мучиться, когда можно очень легко все оборвать? Нужно только дождаться, пока стихнет буран, пойти к Тому и сказать: «Все кончено, оставайся здесь, если хочешь, со своей Снежной королевой, мне-то что…»

Но она этого не сделает. Кроме Тома, у нее ничего хорошего не было в жизни. Для Фрейи и Тома все совсем иначе, они милые, славные, симпатичные, у них еще будет масса возможностей найти любовь. А у Эстер больше никого не будет. Такие, как она, если уж встретят любовь, должны держаться за нее изо всех сил.

«Лучше бы нас съел Росомаха-таун», — подумала Эстер, проваливаясь в тяжелый сон, от которого потом болит голова. По крайней мере, в бараках для рабов она снова стала бы нужна Тому.

Когда она проснулась, была полночь. Буря кончилась.

Эстер натянула варежки, маску и верхнюю одежду и быстро спустилась по лестнице. На цыпочках прокралась мимо спальни Аакъюков — оттуда доносился тихий храп. Эстер открыла тепловой шлюз в кухне и вышла на мороз. Луна уже взошла и лежала на южном краю горизонта, словно оброненная кем-то монета. В ее свете Эстер увидела, что все здания верхней палубы покрыты тонким слоем льда, как будто глазурью, которую ветер закрутил немыслимыми спиралями и завитками. С проводов, пешеходных мостиков и подъемных кранов в порту свисали сосульки. Они тихонько позванивали на ветру, наполняя город причудливой музыкой. Больше ничто не нарушало глухую снежную тишину.

Эстер хотелось, чтобы Том тоже был здесь. Хотелось разделить с ним эту красоту. Наедине с ним, на этой пустынной улице, она смогла бы сказать ему о том, что чувствует. Эстер бросилась бежать, на каждом шагу проваливаясь в сугробы, которые кое-где были ей по плечо, даже с подветренной стороны зданий. Холод пробирался под маску, залезал за шиворот. С нижней палубы доносился смех, обрывки музыки — в машинном отделении праздновали избавление Анкориджа. От холода кружилась голова. Эстер с трудом одолела подъем по длинному пандусу к Зимнему дворцу.

Она минут пять дергала ручку звонка, пока Смью наконец открыл дверь.

— Извините меня, — сказала Эстер, решительно протиснувшись через тепловой шлюз и напустив в вестибюль морозного воздуха. — Я понимаю, что сейчас довольно поздно. Мне нужно повидать Тома. Вы, пожалуйста, не беспокойтесь, я знаю, где его комната…

— Он сейчас не у себя, — проворчал Смью, плотнее запахнув халат и возясь с запорами теплового шлюза. — Он в Вундеркамере, вместе с ее сиятельством.

— В такой час?

Смью, насупившись, кивнул. Это совершенно неслыханно, но когда он попытался остаться, ее сиятельство грозным шепотом приказала ему уйти и оставить ее с молодым джентльменом. Смью, разумеется, этого не одобрил, однако не собирался делиться своими чувствами с этой воздушной бродяжкой.

— Ее сиятельство велела не беспокоить, — сообщил он.

— Что поделать, сейчас ее побеспокоят, нравится ей это или нет, — пробормотала Эстер, отпихнула преданного слугу в сторону и помчалась по дворцовому коридору.

На бегу она уговаривала себя, что тут, возможно, ничего такого и нет. Том и барышня Расмуссен, скорее всего, просто отправились полюбоваться на ее несравненную коллекцию никому не нужной рухляди, увлеклись и забыли о времени. Она застанет их погруженными в увлекательную беседу о керамике сорок третьего века или о рунных камнях эры соломенных шляпок…

Из приоткрытой двери Вундеркамеры падала полоска света, и Эстер замедлила шаг. Лучше всего было бы ворваться в комнату с радостным криком: «Привет!» Но это было совсем не в характере Эстер; она была из тех, кто предпочитает забиться в темный уголок. Она нашла себе темный уголок за спиной одного из скелетов-Сталкеров и забилась туда. Слышно было, что Том и Фрейя разговаривают, но не получалось разобрать о чем. Том засмеялся, и у Эстер сжалось сердце. Было время, после гибели Лондона, когда она одна умела рассмешить Тома.

Она выбралась из своего укрытия и неслышно шагнула в комнату. Том и Фрейя стояли в дальнем конце Вундеркамеры, ее отделяло от них с полдюжины пыльных витрин. Она видела их неясно, сквозь несколько слоев неровного стекла, искаженно, словно в кривом зеркале. Они стояли очень близко друг к другу и разговаривали теперь совсем тихо. Эстер уже раскрыла рот, чтобы что-нибудь произнести, все равно что, лишь бы отвлечь их друг от друга, но ничего не сумела выговорить, только стояла и смотрела. Вот Фрейя потянулась к Тому, и вдруг они оказались друг у друга в объятиях и начали целоваться. А Эстер все не могла вымолвить ни звука, не могла отвести взгляд. Белые пальцы Фрейи запутались в темных волосах Тома, его руки легли ей на плечи.

Эстер давно уже не испытывала такого жгучего желания убить кого-нибудь — с тех самых пор, как охотилась на Валентина. Она вся напряглась, она уже была готова сорвать со стены какое-нибудь старинное оружие и рубить, кромсать этих двоих, этих двоих, и Тома… и Тома! Ужаснувшись, она повернулась и, ничего не видя перед собой, бросилась прочь из музея. В галерее имелся тепловой шлюз, Эстер проскочила через него и выбежала в морозную ночь.

Она кинулась ничком в сугроб и осталась лежать, беспомощно всхлипывая. Еще страшнее, чем поцелуй, была та чудовищная ярость, что так внезапно проснулась в ней. Как могла она хотя бы мысленно причинить вред Тому? Он же не виноват! Во всем виновата эта девчонка, эта девчонка, она его околдовала! Он ни разу даже не посмотрел на других девушек, пока не появилась эта жирная маркграфиня! Эстер вообразила, как она убивает Фрейю. Но что толку? Тогда Том ее возненавидит, да к тому же тут ведь не только Фрейя. Том отдал свое сердце этому городу. Все кончено. Он для нее потерян. Она умрет здесь, в сугробе, а он утром увидит ее окоченевший труп, вот тогда он пожалеет…

Но Эстер слишком привыкла бороться за жизнь, чтобы умереть так легко. Через несколько минут она поднялась на четвереньки и попыталась выровнять рваное, болезненное дыхание. Холод царапал ей горло, кусал за уши, дергал губы, а в голове свернулась некая мысль, словно багровая змея.

Это была настолько страшная мысль, что Эстер поначалу даже не верилось — неужели она действительно могла такое подумать? Она протерла заиндевевшее окно и уставилась на собственное неясное отражение в стекле. Получится ли у нее? Хватит ли духу? Но ведь выбора нет. Придется попытаться; это ее единственная надежда. Эстер натянула капюшон, поправила защитную маску и побрела по освещенному луной снегу в сторону воздушной гавани.

Для Тома это был странный день. Он сидел в Зимнем дворце и не мог выйти: снаружи бушевала буря, снег колотился в окна — а Эстер затерялась где-то там, на другом краю города. Странный день и странный вечер. Том устроился в библиотеке и пытался сосредоточиться над одной из книг профессора Пеннирояла, но тут перед ним появился Смью в полном камергерском облачении и объявил, что маркграфиня ждет Тома к обеду.

Судя по выражению лица Смью, это была огромная честь. Для Тома отыскали парадное одеяние, свежевыстиранное и аккуратно отглаженное.

— Эти вещи принадлежали прежнему камергеру, — пояснил Смью, помогая Тому одеться. — Я думаю, по размеру они вам как раз подойдут.

Том никогда еще не носил подобной одежды и, посмотрев в зеркало, увидел совершенно незнакомого молодого человека, красивого, утонченного, нисколько не похожего на него самого. Сильно волнуясь, он пошел следом за Смью в обеденный зал маркграфини. Ветер как будто уже не так яростно рвал ставни — может быть, буря заканчивается? Он поест как можно скорее и пойдет к Эстер.

Но поскорее поесть не удалось. Формальный обед тянулся размеренно и неторопливо. Смью в костюме лакея вносил очередное блюдо, после чего мчался на кухню, нахлобучивал поварской колпак и принимался готовить следующее или спускался в винный погреб за бутылкой отменного красного вина из города виноградников Бордо-Мобиль. Отведав несколько блюд, Том вдруг обнаружил, что ему совсем не хочется придумывать какие-то предлоги и брести в метель. Фрейя была такая приветливая, с нею было очень приятно. Сегодня она вся как будто светилась, словно, пригласив Тома к обеду, совершила нечто невероятно дерзкое и смелое. Сегодня она более непринужденно, чем обычно, рассказывала о своей семье, об истории Анкориджа, вплоть до ее древней прародительницы Долли Расмуссен, девчонки-старшеклассницы, которая увидела в пророческом видении начало Шестидесятиминутной войны и успела вывести небольшую группу своих последователей из первого Анкориджа прежде, чем город превратился в пар.