Как ты там? - Фёдор Вадимович Летуновский

забыли – и районные застройщики и историки из Архнадзора; теперь дом будет много лет медленно разрушаться сам по себе, пока город не поглотит его и переварит.

Мы сели на качели напротив друг друга, и Лида достала из пакета бутылку иностранного игристого вина, скорее всего поддельного, хотя уверяла меня, что купила её в проверенном магазине.

Впрочем, мне было все равно, где его изготовили, в Италии или Рязани; важно было само сочетание алкоголя, пузырьков углекислого газа, двора дома с почти двухсотлетней историей и покидающей страну Лидой, с которой меня связывала сейчас трепетная грусть по нашим несостоявшимся отношениям.

– Представляешь, у меня ведь даже мозгов не хватило телефон у тебя попросить, – сказал я, открывая бутылку с пробкой, как у шампанского, – Я тогда думал – всё, школа кончилось и всё связанное с ней тоже, только потом уже пожалел, спустя годы.

– А у меня твой всегда был. Я взяла его у Ярославы, её мама состояла в родительском комитете, у неё все номера были.

– И чего ты не позвонила?

– А зачем? Ты ведь даже ушёл с выпускного, тебе всё это было неинтересно. Впрочем, думаю, ты сам давно понял, как бессмысленно цепляться за своё прошлое.

– Тогда за твой отъезд, – сказал я, протянув стакан, откуда слышалось мощное, как мне показалось, шипение, напомнившее шум в голове, оставивший меня лишь после визита в Подворье.

– Да, за отъезд.

Мы чокнулись, выпив сразу по половине, и пузырящаяся безвкусная жидкость снова беспрепятственно стекла по пищеводу в желудок.

Я рассказал ей, что только недавно защитил диплом, она поздравила меня со съёмками фильма и добавила, что поступила в Университет уже на следующий год после школы. Поэтому уже три года работает переводчицей в каких-то пафосных, но скучных компаниях, а мечтала стать гидом-экскурсоводом, общаться с интересными людьми, а не с сухарями от бизнеса, но туда не проникнуть из-за мафии суровых, ещё советских интуристовских тёток, поэтому уезжает теперь безо всякого сожаления.

– Я всего на один год, если мне не продлят контракт.

– Но ведь многие остаются просто потому, что там просто жить комфортнее, чем у нас.

– Посмотрим, тем более я верю, что тут тоже что-то изменится.

И она лихо опрокинула стакан, допив шампанское. А я смотрел на неё и улыбался.

– В Университете ты, наверно, тоже была отличницей с хулиганским уклоном?

– Ну уж не буду скромничать, всякое бывало… А помнишь, как мы шли из школы к метро и ели твои бутерброды с колбасой? – неожиданно спросила она, – И ты рассказывал, как на колбасной фабрике ненасытные крысы от жадности падают в фарш и становятся частью их начинки?

– Да, а ты жила так далеко от школы, где-то в Чертаново…

– У нас же был экспериментальный класс, туда многие со всей Москвы приезжали.

– Ты ещё рассказывала про свою подругу, которая в вагоне метро и на эскалаторе может на пол сесть, а я ответил, что тоже так делаю.

– Да, ты меня удивил. И ещё когда пришёл в последний класс первого сентября на линейку, весть такой кудрявый и рассказал, как ездил в Крым автостопом и был на нудистком пляже… Я ведь думала, что ты такой ботаник!

– А помнишь, как ты меня демонстративно обняла, и я тебя тоже, на глазах у чувака, который к тебе подкатывал!

– Ага! – и мы вместе засмеялись.

Тогда мне захотелось пересесть на сидения рядом с ней и обнять, но я не решился, испугавшись, что под действием кислоты на ощупь она окажется такой же пластиковой, как и всё остальное. Впрочем, выпитый стакан шампанского так её взбудоражил, что она совсем не замечала моего не совсем обычного состояния, а может, всегда считала меня странным юношей.

– Ладно, у нас бы всё равно ничего не получилось, – сказала она после недолгой паузы.

– А нам просто не надо было хотеть что-то друг от друга получить, – неожиданно для самого себя ответил ей я.

Тогда она сама пересела ко мне и обняла, благодаря чему наше сидение опасно накренилось, как деревянная шлюпка во время шторма.

– Извини, но мне уже пора. Я слишком поздно встретила тебя. Моя московская история закончилась час назад с получением визы.

– Значит, я стал её финалом.

– Да, и хорошо, что именно ты …

Заключительную часть нашей встречи можно было озаглавить как: «Одноклассники целуются на качелях девять лет спустя после того, когда им надо было это сделать». Оба мы понимали, что, скорее всего, никогда больше не увидимся. Лида попросила не провожать её до метро, сказала мне на прощание: «Береги себя», а затем добавила: «И завязывай с тем, что ты сегодня употреблял…», чем на несколько секунд повергла меня в состояние шока и быстро ушла. Я же остался допивать шампанское и курить, покачиваясь на качелях, ощущая в глубине сознания необычные перемены.

Этот поцелуй потревожил моё сердце, разбудив в нём щемящее чувство грусти, а когда оно проникло в разум, то и перестало подпитывать моё эго. Меня словно развернуло на сто восемьдесят градусов, и я под другим углом взглянул на окружающих и моё отношение к ним. Собственно, этому нас и учили на сценарном факультете – ставить себя на место персонажа и оценивать события с его точки зрения, но я только сейчас понял, что это надо применять и к живым людям. И ещё вдруг осознал, что всегда много врал, зачастую без всякой для себя выгоды, просто чтобы рассказать что-то интересное, и всё эти годы был так зациклен на собственных ощущениях, что не замечал их мелкость, скудность и однообразие.

…В тот вечер я больше не строил планов и не стал предпринимать какого-либо рода действия, отказавшись от самого момента выбора становиться «стрельцом» или вообще кем-то, кем я не являюсь. Это решение успокоило меня, а когда действие вещества перешло в новую стадию, я занимался тем, чего давно уж не делал – до глубокой ночи по памяти рисовал виды сверху на московские крыши, такие уютные и пустые.

На следующий день, приехав в больницу к маме, я заметил, что больше не испытываю страха или отторжения, идя по её коридорам. Я просто принял эту ситуацию, не прячась за искусственной стеной равнодушия.

Мама рассказала, что утром пришли результаты анализов и улучшения начались, но ей придётся провести здесь ещё три недели – среди ещё четырнадцати пожилых женщин, в огромной палате – таких я ещё никогда не видел, но ведь это была старейшая больница Москвы. Конечно, это расстраивало, но зато давало надежду на исцеление, потому вся