Как ты там? - Фёдор Вадимович Летуновский

Мы покинули ОГИ, когда там уже начинались пьяные танцы и попрощались у памятника Грибоедову, где я сел на тридцать девятый трамвай, поехав к себе в Замоскворечье.

На следующее утро, потратив несколько часов на написание текста, я, как и каждый день до этого, поехал в больницу, где лежала моя мама после второй операции, которая должна была убрать последствия неудачно сделанной первой. Там меня всегда накрывало ощущение медленной и необратимой тоски. Не смотря на свои частые посещения, я не мог долго там находиться – мне было тревожно и грустно, а желание как можно быстрее попасть в привычную среду и вытеснить из своих мыслей всё происходящее там, мешало мне воспитывать в себе сострадание.

В три часа дня мы вместе вышли из метро на площадь у Киевского вокзала – адского места, наполненного измученными пожилыми женщинами, торгующими чем попало, подозрительного вида шпаной с деревенским загаром и южным говором, мрачных милиционеров и каких-то стрёмных девиц в боевой раскраске, судя по их виду – безжалостных и опасных. Про местных же нищих Илюша сказал, что они хоть и недотягивают до индийских, ещё в детстве искалеченных таким образом, чтобы внушать людям ужас и сострадание, но пугают его гораздо больше из-за своего дикого нрава и непредсказуемого поведения.

Стараясь побыстрее миновать это место, мы попали на пристань, а купив билеты, заняли хорошие места на готовом к отправлению катере, полупустом благодаря ещё не завершённому рабочему дню.

Отчалив, мы двинувшись в сторону Новодевичьего монастыря. Путь нам, как маяк, указывала высотка Университета, а прозрачный воздух ещё не тревожил пар из труб спящей всё лето ТЭЦ на Бережковской Набережной. Такие дни, полные бездонной небесной глубины хотелось продлить всеми доступными способами; пуститься в погоню за уходящим летом, прямо на юг, ступая босиком по горячим его следам.

– А ты не собираешься этой зимой опять куда-нибудь поехать, в жаркие страны? – поинтересовался я у Ильи, – Я бы тоже с тобой махнул, пока деньги есть.

Но в ответ он только отрицательно покачал головой.

– Сейчас всё самое интересное происходит именно здесь.

– Жаль, а то ведь я дальше Праги нигде и не был… Значит, придётся самому над этим поработать, – ответил я, надеясь, что моя профессия поможет мне путешествовать по миру.

Вообще, начало двухтысячных – это было время больших надежд.

– О, кстати, к нам ещё присоединится одна девушка, – вспомнил Илюша, – Сейчас я ей позвоню, чтобы она подсела к нам у Дома на Набережной.

Уточнив у кого-то из команды, во сколько мы там окажемся, он коротко договорился о встрече.

– Слушай, мне кажется, её тоже надо угостить.

– И что ты предлагаешь?

– Давай немного оторвём от каждой из наших бумажек и ей отдадим.

– Знаешь, мне не жалко, но что произойдёт с этой девушкой, когда в её сознании случится конфликт между «рыбами» и «стрельцами»?

– Федь, по-моему всё это такая туфта! Просто что-то мягче прёт, а что-то жёстче. Конечно, какие-то кислотные сорта доставляют дискомфорт, поэтому про них и говорят, что вот эта добрая, а та злая. Но какие-то более сложные характеристики… Я в это не верю. Тем более она полгода работала администратором в клубе «Птюч» и её подобной хренью не удивишь.

– А-а, ну так бы сразу и сказал!

Цены на спиртное в убогом корабельным баре оказались непомерно завышены, но самым недорогим напитком там оказалось почему-то шампанское. Мы взяли бутылку, оторвали каждый по одной трети от своей бумажной полосы, оставив это для Илюшиной подруги, а остальное прожевали во рту, запив порцией «брюта» с щекочущими рот кислыми пузырьками.

В это время мы медленно проходили мимо Воробьёвых Гор, где деревья ещё не успели пожелтеть и это казалось необычным – все последние годы осени выдавались пасмурными и дождливыми.

– Всё-таки во всемирном потеплении есть какие-то плюсы, – заметил я, ещё не подозревая о том, что изменение климата вскоре обернётся для нас сырыми и затяжными зимами.

Сидя на верхней палубе и подставив лица нежному сентябрьскому солнцу, мы ловили последние подарки безвозвратно уходящего лета, пытаясь сберечь в своих телах его тепло, как в аккумуляторных батареях, согреваясь ими долгой зимой. В какой-то момент мне показалось, что мотор нашего корабля уж как-то слишком громко тарахтит, а затем я стал различать в его гудении ритмичную музыку. А когда мы миновали Парк Горького с нелепым турецким Луна-Парком на набережной и проходили под Крымским мостом, накрывшая нас тень поменяла нечто неуловимое внутри моего зрительного восприятия. Снова оказавшись на солнце, мир приобрёл некую глубину и я наслаждался открывшейся мне перспективой с видом на Стрелку и стоящего на ней Петра Первого. В этот момент у меня получилось увидеть родной город свежими глазами приехавшего сюда иностранца и эта набережная, бывшая заводская окраина, построенная из тёмно-красного кирпича, почему-то вызывала в памяти ранние стихи Маяковского и выглядела незнакомой, чужой и прекрасной.

Мы причалили у театра Эстрады, и на борт взошла Настя – очень милая и интеллигентная девушка с короткими волосами и нежной улыбкой. Мне она сразу понравилась, а так как действие вещества к тому времени уже начало себя проявлять, то показалось, что от неё исходит едва уловимый мягкий свет. Не знаю, о чём именно думал в это время Илюша, но, наверное, именно тогда он в неё и влюблялся.

Взяв ещё одну бутылку шампанского, мы расположились на корме и попытались завести беседу, но в тот небольшой отрезок времени, когда тебя только прихватывает и начинает накрывать, все ощущения сосредотачиваются на внутреннем состоянии. Тогда хочется стать молчаливым и неподвижным, осознавая, как где-то в глубине океана твоего подсознания из-за сотрясения дна зарождается мощная волна цунами. Вот она формируется и, набирая высоту и скорость, идёт в сторону берега, чтобы обрушиться на него и смести все логические постройки твоего разума.

В такой момент я посмотрел в тёмно-коричневую воду Москва-реки и неожиданно прочувствовал весь ужас произошедшей месяц назад катастрофы, связанной с подводной лодкой «Курск». Тогда мы ещё не знали подробностей – только в октябре водолазы вскрыли отсек и нашли предсмертную записку в кармане кителя капитана, но я вдруг представил обстоятельства смерти экипажа, задохнувшегося при пожаре в этой напичканной современным оборудованием машине смерти для выпуска атомных торпед и самой напоминающую формой боевую торпеду.

Тогда я достал блокнот, ручку и написал стихотворение:

В Баренцевом море

Ветер и туман,

Дремлет под водою

Сомкнутый капкан.

И никто не вскроет,

Лето – не придёт,

Нам никто с