Как ты там? - Фёдор Вадимович Летуновский

и неотделимо от нас самих, но его можно просто отложить в сторону, чтобы оно всё так же присутствовало, но не доставляло тебе беспокойства.

Вот тогда я и вспомнил ритуальную игру своего глубокого детства, поступив с осколками камней тем же образом – брал в ладони каждый из них, устанавливал эмоциональную связь с написанным на нём словом, присматривал для него подходящее место во дворе и оставлял там.

И, кажется, мне это помогло, потому что уже безо всякого страха перед обитателями подземелья я спустился в метро.

Странно, но там, внизу, уже царила осень, отметив человеческие лица своей тусклой печатью. Я ехал в вагоне, который очень сильно качало, напоминая какой-нибудь раздолбанный поезд «Москва-Севастополь» и мне вдруг очень сильно захотелось поехать на нём вслед за ускользающим летом, очутится в середине октября на пустом пляже ещё тёплого моря и там отпраздновать свой день рождения. Но только стартовать туда мне было не с кем, а путешествовать в одиночестве я ещё не решался, оценив всю прелесть таких поездок только после тридцати лет.

На переходе с Таганской радиальной на кольцевую меня вдруг неожиданно взяли под руки двое каких-то стрёмного вида парней и, выведя из толпы, поставили спиной к стене перехода. Один из них, высокий и худощавый, навис надо мной и глаза его непрерывно бегали из стороны в сторону, а второй, такой же маленький, как я, был совсем страшный, с печатью вырождения на лице, низким лбом и похожим на пятачок носом. Судя по всему, он и играл в их дуэте роль пугала. Приблизив ко мне вплотную своё лицо, он приоткрыл рот, дыхнув гнилью и обнажив потемневшие кариесные зубы.

Сама ситуация показалась мне немного жутковатой, но я тут же вспомнил, что мой страх – это всего лишь обломок кирпича, просто эмоция, которую я могу пережить и отбросить.

– Здорово, ты из Люберецких знаешь кого? – с налёта спросил он, и когда вместо ответа я промолчал, то продолжил, – Нам нужны деньги. Одолжи немного.

– Нет, – я отрицательно покачал головой, – Всё, что у меня есть нужно мне самому.

Такой реакции они явно не ждали, поэтому с удивлением переглянулись.

– Давай я въебу ему прямо здесь? – с готовностью предложил Маленький своему подельнику, одновременно следя за моей реакцией.

– Ты чё не видишь, он вскрытый, оставь его! – неожиданно занервничал Длинный.

Он взял своего приятеля за плечи, отворачивая его от меня, словно переключая на другую цель своего натасканного пса, но тот ещё успел бросить мне:

– Живи пока!

И они нырнули в человеческую реку, внезапно исчезнув в этом потоке, а я проследовал дальше на кольцевую линию.

Эта попытка ограбления, как ни странно, оставила меня равнодушным – я отнёсся к тем существам, как к падальщикам, стоящим в самом низу пищевой цепочки хищных животных или карикатурным персонажам, типа Винтика и Шпунтика – именно по этим причинам им не удалось меня напугать.

Гораздо больше мои мысли в тот момент занимало жёлтое табло перед тоннелем, где показывалось точное время и его количество до прибытия поезда. Тогда мне нравилось, случайно проходя мимо, обнаружить там симметричные или одинаковые цифры, вроде 13.31 или 22.22. Это представлялось мне неким кодом к будущему счастью, поэтому я так обрадовался когда, садясь в вагон подъехавшего поезда, заметил, как знаки времени на электронном циферблате словно специально для меня на мгновение замерли в виде трёх одинаковых чисел 18.18.18.

Выйдя на Добрынинской и попав в вечерний пятничный пик, когда все возвращались со своих работ, я скользил мимо людей, как сквозь заросшее высокими травами поле, а когда подошёл к переходу на Серпуховскую, чтобы подняться наверх уже оттуда, то встретил Лиду.

Её я узнал сразу, за эти годы она стала только красивее и теперь спускалась по ступеням прямо ко мне навстречу.

– Лида? – удивился я, – Здравствуй.

А она как-то осторожно улыбнулась, сказав мне: «Привет». Первое слово через девять лет – о, опять этот временной промежуток – со времён окончания школы.

Она была той самой девочкой в нашем классе, с которой у меня сложились доверительные отношения, но дружили мы только внутри школьных стен – у меня тогда уже были совсем другие компании, я даже не остался на дискотеку выпускного вечера и с тех пор мы больше не виделись.

– Давай выйдем на улицу, – предложил я, после того, как мы безуспешно попытались обменяться несколькими фразами посреди бурлящих завихрений человеческого водоворота, – Здесь нельзя говорить.

– Пошли, – сразу согласилась она, – Правда у меня не так много времени.

Конечно, мне было интересно всё про неё узнать, но особо задавать вопросы – а я в своём состоянии остерегался лишний раз это делать, чтобы не ляпнуть невзначай нечто странное – мне не пришлось. Как только мы понеслись вверх по ленте эскалатора, она начала сама.

– Я только что из посольства, мне дали визу, и я, Федь, рассталась с женихом со своим, а теперь уезжаю в Ирландию работать.

– В Ирландию? Но там же холодно… – я был так удивлён, что зачем-то ещё добавил, – Да и пьют много…

– Ну, не больше, чем у нас. Кстати, на счёт выпить – после сегодняшнего стресса мне это необходимо. Я сейчас еду к подругам на мои проводы, но раз уж мы так странно встретились, то нужно раздобыть пластиковые стаканы.

– Но почему не в более тёплую страну, в Испанию, например? – поинтересовался я, когда, купив всё необходимое, мы прошли мимо храма Вознесения Господня за Серпуховскими воротами.

– А ты думаешь, у меня есть выбор? Во Францию меня не взяли, а я нормально знаю только два языка.

– Круто. Я-то вообще ни одного. И что ты там будешь делать?

– То, чего не умеют и не хотят делать местные, – загадочно ответила она, при этом лицо её никакой радости не выражало, а над бровями проступили морщины.

Тем временем мы оказались во дворе дома, бывшего когда-то городской усадьбой, где на втором этаже ещё уцелела выступающая полукругом застеклённая терраса летнего сада. Его я обнаружил совсем случайно, много раз проходя мимо ничем не примечательного фасада, а двор стал теперь совсем миниатюрным, перекрытым забором соседней стройки. Помещались там только двойные качели, клумба и давно стоящая здесь, похожая на жука старая «Волга».

Это было ещё одно заповедное место, но оно слишком обветшало и уже не выдерживало натиска времени; на его крыше росли деревья, а в единственной квартире, где вечерами горел электрический свет, окна всегда были занавешены шторами, оттуда не доносилось ни звука. Казалось, про него все