Любовь Онегина к бабушке Кларе - Мири Литвак

«Он не будет скучать, бабушка. Я тебя уверяю, – успокаиваю я её, – не забывай, ведь Онегин остаётся с ним!»

Бабушка Клара ждала конца лета, чтобы поехать на озеро. Она говорит, что во время летних каникул жарко и повсюду слишком много народу. Но как только кончается лето, на нашем море тоже очень хорошо. Вода спокойная, волна небольшая, и у нас тоже можно плавать. Однако там, на берегу озера с серебристой водой, как и во Франкфурте, лето кончилось давно. Там – прохладно и осень. Жёлто-красный листопад, деревья стоят голыми и дождь. Однако бабушка Клара любит плавать, когда капли дождя барабанят ей по спине. По телефону она рассказывает мне, что вода в озере чистая и прозрачная. У нее довольный голос. Мама звонит вечером и задаёт кучу вопросов, про нас и про дедушку Солика.

«Здесь так красиво, ты себе не представляешь, Чинчинуля! – говорит она папе. Она в восторге. – Замки в лесу как шоколадные, прямо как в сказке братьев Гримм! А какой лес!»

Папа кивает. Он забывает, что говорит по телефону. Мама его не видит, и на другом конце провода слышно только папино молчание. Ведь если не смотреть на папу, когда говоришь с ним, можно подумать по ошибке, что он не принимает участия в разговоре. Он не произносит ни слова, но его рот, брови, веки, а также плечи и руки производят мелкие неуловимые движении. Иногда по всему телу проходит лёгкая, чуть заметная волна, и именно она выражает то, что он думает.

«Ладно», – отвечает папа, и кончики его рта на мгновение поднимаются немного кверху.

«Я сделала несколько снимков», – продолжает мама.

«Гммм… Хорошо», – говорит папа.

Мама посылает нам несколько фотографий по телефону, но они такие маленькие, что трудно разобрать, чем именно она так восторгается.

«Почему мы тоже не едем на озёра из сказок братьев Гримм? – обращаюсь я к папе, после того как он кладёт трубку. – Они так восхищаются».

«Я вообще-то не в восторге от всей этой Европы, – отвечает мне папа, протягивая вперёд свои длинные ноги и сдвигая в сторону низкий журнальный столик. – Моё – это Средиземноморье: тёплые, открытые люди, незамысловатая еда и солнце. Я предпочитаю наш регион: Турция, Греция, немного Италии, Южная Испания. Тут я чувствую себя как дома».

«А как же Франкфурт?» – пытаюсь я кольнуть его.

«Нет, как же! Франкфурт – это другое! Ну в самом деле, Бобик! Выставка! В Европе!» – отвечает мне папа. Он считает, что обосновывать и пояснять нет необходимости.

Я понимаю, для моего папы всё заключается в пейзаже и в освещении. Но, может быть, мы всё-таки поедем и туда, где леса и озёра, поскольку папа может передумать.

Дедушка остался один с Онегиным, и мы идём его навестить. Бабушка приготовила ему еды на всю неделю, и большую часть времени он сидит в своём кресле в кабинете и, как всегда, читает.

«Ничего не нужно, – говорит он папе по телефону. – Если вы заняты, не приходите. У меня всё есть».

Дедушка очень не хочет нас утруждать. Он говорит, что он отлично управляется – ничего не надо, – но я-то знаю, как ему тяжело без бабушки.

«Ещё два дня, верно? – нечаянно бросает он, будто обращается сам к себе. – Вторник… среда… и в четверг они возвращаются… так? Лес и озера – это очень мило, – добавляет он, – однако во Франкфурте находится одна из богатейших коллекций Европы… Ты знаешь об этом, Гиди?» – обращается он к папе. Дедушкино лицо выглядит собранным, оно обращено вперёд. Одним рывком он отрывается от спинки кресла, чтобы быть ближе к папе: «Ты знаешь, какой это замечательный город – Франкфурт! Вы обязательно должны посетить Штедель! Одна из богатейших коллекций европейского изобразительного искусства, – говорит он. – Это небольшой музей, но какие там полотна! Вермеер и столь любимый тобой Рембрандт, я уже не говорю о Боттичелли и Кранахе!.. О! Кранах! Какой замечательный художник! – дедушка уже взволнован. – Кроме того, во Франкфурте находится коллекция русских и византийских икон, какие можно увидеть только в городах Средней полосы России. Но между нами, Гиди! Зачем тебе тащиться в отставшую от цивилизационного мира Россию, если можно посмотреть эти сокровища тихо и спокойно, со всеми удобствами, у немцев?»

Папа склоняет голову по диагонали, будто он смотрит вниз. Можно подумать, что он видит что-то миниатюрное на узоре ковра. Он прищуривается, складочки кожи вокруг его глаз напоминают вермишель в творожной запеканке. Папа ничего не отвечает, а дедушка уже видит в своём воображении, как папа, закутанный в длинное зимнее пальто с поднятым воротником, втягивая голову в плечи, поднимается по широкой каменной лестнице старого здания музея Штедель на берегу Майна. Сильный ветер дует от реки и толкает папу в спину. Хотя он высокий и широкоплечий, ему не удаётся устоять, и его вот-вот унесёт.

Однако папа не удосужится взглянуть на одну из лучших европейских коллекций изобразительного искусства. Я узнаю́ об этом по наклону его головы и по тому, как он шумно выдыхает воздух носом. Он повесит свои полотна во франкфуртской галерее и отправится лакомиться либер-вурстом, знаменитой немецкой ливерной колбасой, так им любимой с детства. Он рассказывал мне, что либер-вурст – это чрезвычайно вкусное и высококалорийное кушанье, к тому же совершенно некошерное. И что его папа, дед Пинхас, покупал либер-вурст, когда бабушка Ингэ уезжала навестить родню в кибуце Сде-Элияу на севере страны. В её отсутствие они устраивали дома сабантуй или целый пир, настолько либер-вурст был вкуснятиной. Нельзя было позволить себе кушать такую немецкую и такую некошерную еду в присутствии бабушки Ингэ, которая происходит из семьи потомственных раввинов Вормса.

Когда папа удостоверится, что его полотна висят, как полагается, на стенах франкфуртской галереи, и после того как отведает либер-вурста, он немножко поснимает сосредоточенных и насупившихся немцев на улицах Франкфурта и вернётся домой в Тель-Авив.

Однако дедушке ничего об этом не известно. Он продолжает рассказывать папе о достоинствах знаменитой Штедельской коллекции, потому что не умеет читать выражения лица моего папы и его жестов. Я даже не уверен, что он их замечает. Ведь они такие мелкие и еле уловимые. Но дедушке Солику всё равно. Он тут же переносится из своего тесного и тёмного кабинета к реке Майн, и вот он – высокий и длинноногий студент – уже взбегает на главное крыльцо дворца в строгом стиле, в котором находится замечательная коллекция. Он раскручивает и снимает с шеи длинный шерстяной шарф и торопится на свидание с Рембрандтом и с