Любовь Онегина к бабушке Кларе - Мири Литвак

её тоне указывало на то, что у неё много разных важных дел и нет лишнего времени. Она была такой, как всегда, обыкновенной, но спокойной, она не нервничала. А папа спал.

«Папа сказал, что я тоже поеду за границу на выставку!» – гордо сообщил я маме.

«Посмотрим», – ответила она и пошла в ванную, наводить там порядок после душа.

* * *

Прошло несколько недель, пока папа не успокоился. Всё это время с ним нельзя было говорить ни о чём, кроме его выставки во Франкфурте.

«Какие картины ты возьмёшь? – спросил я. – «Лестницы» ты возьмёшь?»

«Нет, что ты! – возмутился он. – Всё будет новое!»

«А я люблю «Лестницы»… – пожалел я. – Откуда ты знаешь, что новые будут такими же удачными, как старые?»

«Да, нет, Бобик! Ты не понимаешь! – произнёс он уверенно громко, как политики, которые выступают по телевизору. – Новые картины будут гораздо лучше. Я хочу представить моё новое направление!»

Я не понял, что это за новое папино направление, но по истечении нескольких месяцев, когда однажды вернулся от Гильада, я снова увидел его искрящимся, как в тот день, когда ему сообщили о том, что во Франкфурте состоится выставка его картин.

«Бобик, как хорошо, что ты пришёл!» – воскликнул он, как будто для него было сюрпризом то, что я возвращаюсь домой под вечер. Видимо, он только что вошёл. Мама полулежала-полусидела в постели в футболке и в трусиках, укрытая скомканной простынёй. Вокруг неё были разложены книги и бумаги, а рядом на тумбочке стоял большой стакан воды. Когда мама берёт работу домой, она любит работать в постели. Папа тоже любит устраивать из кровати письменный стол, поэтому их постель всегда завалена бумагами и книгами.

Мама облокотилась на стенку и молча смотрела на папу, закусывая при этом нижнюю губу изнутри. Она делает так, когда её что-то волнует или мучает. Тогда её лицо принимает смешное и тупое выражение: губы, вытянутые вперёд, как у проголодавшегося животного.

«Где же я их разложу? – спросил папа расстроенно, будто перед ним встала неразрешимая проблема. – Места нет…»

«Что, они такие большие? – спросила мама и добавила: – И выключи, пожалуйста, пока вентилятор. Все бумаги летят».

«Два двадцать на метр восемьдесят», – произнёс папа магическое сочетание.

Мама была недовольна. Мы все были очень рады, что папины картины будут показаны на выставке за границей. Бабушка Клара и дедушка Солик тоже были очень довольны и поздравляли его, и мы отметили это событие в ресторане. Но сейчас мама была занята своей работой, а папа со своими картинами ей не вовремя помешал.

«А ты разложи их на кровати», – предложила мама без особого энтузиазма.

Папа стоял посреди комнаты. Он держал в руках огромную сумку в форме цилиндра, в которой, как я уже сообразил, находилось его детище. Он держал её на весу и не опускал, будто бы из превеликой осторожности, пытливо глядя на маму. На минуту мне показалось, что от волнения он взлетит в воздух, он почти парил.

«Так, встань!» – приказал наконец папа, несмотря на то что мама, так как она сама предложила ему решение, и так знала, что ей придётся встать, и уже начала потихоньку собирать свои вещи.

«Ну, Чин-чин!» – поторопил её папа чуть мягче, но мама продолжала в своём ритме.

Мне тоже не терпелось посмотреть на папины новые картины, но я пожалел маму. Она так хорошо устроилась на кровати, нашла удобное положение и не предвидела никаких помех. Я помог ей переложить книги и бумаги на письменный стол и расправить простыню.

«Ой, Ольгина шерсть!» – вскричал папа, будто на него обрушилось ещё одно несчастье.

«Да перестань, Гиди! В конце-то концов! Ничего не случится с твоими картинами из-за Ольгиной шерсти», – сказала мама. Она не назвала папу ни Чинчинулей, ни Чин-чин и никакими другими смешными уменьшительными, которых я иногда стесняюсь, ведь люди могут подумать, что мы – семейство кошачьих. Так как она назвала его по имени, мне стало ясно, что она призывает его к порядку. Когда она теряет терпение, то и ко мне обращается официально, по имени: Бар, а не Бобик, как меня зовут все домашние. Обычно на папу это производит впечатление, но на этот раз он ничего не видел вокруг себя. Он открыл цилиндрическую сумку, достал из неё свои картины и разложил их на кровати. Я помог ему отодвинуть постельное бельё и освободить достаточно места.

«Папа! Вот это да! Здорово-то как!» – воскликнул я.

Картины были в самом деле замечательными. Я люблю папины картины, но эти были распечатаны на грубом холсте, как настоящие полотна, так что виднелись переплетающиеся крестиками нити. А папа всё стоял у кровати – он выглядел растерянным – и вытирал пот, лившийся у него со лба, со щёк и шеи. Волосы у него на голове были совсем мокрыми.

Картина с девочкой в красном, ползущей вверх, которую он показывал мне на экране компьютера, сейчас открылась передо мной – большая, огромная. Казалась, это не картина, а огромная масса воздуха вздымалась передо мной над кроватью. Она была точно такой, как на компьютере, но при этом совершенно другой, и от неё отдавало прохладой, лёгким и свежим ветерком, как в ясный зимний день во время чудесной прогулки. Мне вспомнился наш поход в Иудейские горы. Небо было голубым и совершенно чистым. Ветерок обдувал нас, когда мы поднялись на холм около небольшой пустынной деревушки, и все вокруг казалась необъятным. Когда я стоял там, у меня было чувство, что огромный мир открывается передо мной, а я – это тонкая длинноногая птица с огромными крыльями.

«Поздравляю тебя, Чинчинуличка!» – сказала мама. Она уже успела смириться с тем, что её подняли с кровати, и сияла от радости.

«Правда, хорошо?» – сказал папа. Он повторял свой вопрос ещё и ещё раз.

Мама молча, но убежденно кивала. Видно было, что она жадно глотает глазами ползущую вверх девочку в красном.

«Ой! Что это такое?» – вдруг вскрикнул папа в ужасе и указал на низ картины, на границу между ней и белым полем, которое обрамляло ползущую вверх девочку.

«Пятно!»

Мама с папой застыли без движения, и я тоже замер.

«Как оно попало сюда, это пятно?» – произнёс папа шёпотом, который указывал на то, что он близок к панике.

«Обыкновенная вода…» – сказала мама и осторожно взглянула на папу. Ей потребовалась минута, чтобы прийти в себя. Она тоже поняла, что папино состояние оставляет желать лучшего. Он достал из кармана носовой платок, как у стариков в костюмах и в фетровых