Любовь Онегина к бабушке Кларе - Мири Литвак

«Вот она! Вот она идёт! – кричит мне Гарик. – Видишь? Видишь, как она поднимается?» Гарик старается заглушить шум моря, когда волна только намёком начинает вздыматься из бездны. «Давай! Давай! – командует он. – На гребень[9]! Прямо на гребень! Коленки вплотную к животу! Вперёд!» – кричит он, а я изо всех сил стараюсь прыгнуть высоко вверх и попадаю прямо на самую макушку волны. «Я лечу! Я лечу!» – кричу я ему в ответ, но он меня не слышит. Я вижу, как он исчезает на минуту под вершиной огромного вала.

Море бушует и шумит. Оно сердится на то, что ему не удаётся до конца овладеть мной и что все-таки я тоже могу хоть чуть-чуть повлиять на своё положение на поверхности. Оно вовсю бьёт мне в лицо, стегает пенистыми струями в грудь и в шею так, что я чувствую ожог по всей коже. Во время такого шторма волны, приближаясь к берегу, так сильно ударяются о дно, что, разбиваясь, они закручиваются в огромные цилиндры. Я не успеваю ничего сообразить, как волна уже подхватывает меня, несёт, переворачивая моё тело, как песочные часы, которые кто-то неожиданно опрокинул. Р-р-р-а-з! И я со всего маха вонзаюсь головой в дно. Удар сильный и болезненный, но самое главное – он пугает до предела. «Ничего, ничего, – успеваю я сказать сам себе, глотая при этом огромное количество солёной воды, – ведь я совсем не в глубине, а только тут, около берега. Да и дядя Гарик тут рядом, он придёт на помощь, если что. А он-то сильный, я видел, какие у него предплечья, треугольные, до того он силён».

Изо всех сил я стараюсь вернуть себе равновесие и бросаюсь из воды вверх, хватая воздух ртом. Всё у меня во рту, в носу и в горле становится горьким, и уши полны воды. Мне кажется, дядя Гарик был прав, когда говорил, что наше море слишком солёное. Он рассказывал мне, что есть в мире другие моря, не такие солёные, как, например, Чёрное море.

«Попрыгай на одной ноге, наклонив голову в сторону, – советует мне дядя Гарик, когда мы оказываемся на берегу. – Вода из уха вытечет».

Папа с любопытством смотрит, как я робко подпрыгиваю на одной ножке, наклонив голову в сторону. Он доволен, что я провожу время с Гариком. Так ему ничего не мешает продолжать лежать на подстилке, и он не должен идти со мной на прогулку по берегу.

Гарик тоже доволен. «Бобик молодец», – говорит он, обращаясь, видимо, к маме, которая смотрит на нас встревоженно. Ей не нравится, что мы развлекаемся в воде, когда море такое неспокойное. «У него все физические данные налицо, – продолжал дядя Гарик. – Сильные и длинные ноги, и скоро он станет таким же высоким и широкоплечим, как его папа». Однако папа равнодушен к комплиментам. Его не занимают его физические данные.

«Гарик научил меня летать на волнах!» – восторженно кричу я папе.

«В самом деле? Это как же? – спрашивает папа. Он отводит голову от книги, и глаза его смеются. – Где же твои крылья?»

«Крылья исчезают, как только выходишь на берег», – заявляет дядя Гарик и, радостно фыркая, пьёт холодную воду из бутылки.

«Если ты пойдёшь с нами, – говорю я папе, – у тебя тоже вырастут крылья».

В ответ папа только потягивается. «Какая жара…» – произносит он, намекая таким образом маме, что неплохо бы начать собираться домой. – Что-то я проголодался».

13. Девочка, ползущая вверх

Вернувшись с урока английского, я застал папу сидевшим на краю незастеленной постели. Он был бледен, вспотел, волосы слиплись, и местами было видно, что он полысел за последнее время. Но глаза у него блестели, и зрачки лихорадочно двигались.

«Я прошёл! – вскрикнул он, увидев меня. – У меня будет выставка во Франкфурте!» Он почти подпрыгнул, вставая с кровати, бросился ко мне и прижал меня к себе так крепко, что я думал, что он меня раздавит, и звонко меня поцеловал. Его щека была совсем мокрой.

Он был абсолютно счастлив. Он долго и путанно говорил о своих картинах, и о поездке во Франкфурт, и ещё о разном. Цвет его глаз очень посветлел, они казались сейчас бледно-серыми.

Когда мама пришла с работы, она сменила его на кровати, а папа всё время ходил по комнате взад и вперёд, взад и вперёд. А мама сидела, всё ещё в своём рабочем туалете на незастеленной постели, слушала и молчала.

«Замечательно, Чинчинуля!» – удавалось ей вставить иногда в нескончаемый поток папиных слов.

Я попытался слушать его, но мне очень быстро пришлось отказаться от этой идеи – он говорил без конца и все время ходил по комнате. Мама, видимо, тоже устала, может быть, от молчания. Она не прерывала его, но по истечении некоторого времени встала, начала снимать свою элегантную офисную одежду и сказала, что ей необходимо пойти в душ.

«Ты тоже поедешь за границу? – спросил я папу, когда мама ушла – Или только твои картины?»

«Нет, конечно, поедем. И мама тоже поедет…» – взволнованно ответил он, и тут он остановился. Я тут же понял, что он замолчал потому, что вспомнил обо мне.

«И я поеду?» – воспользовался я момент замешательства.

«Да, конечно!» – рассеянно подтвердил папа после небольшой паузы, будто я в один миг разорвал цепочку его восторженных впечатлений, и повторил: «Конечно, конечно…» – но уже более слабым голосом. После чего поток его речи прекратился, будто я нажал на какую-то тайную кнопку, и папа умолк.

Всем известно, что в разговорах мой папа не силен. Теперь он вдруг весь как-то осел и произнёс: «Бобик! Я так волнуюсь!» Он чуть ли не рухнул на кровать, мятое бельё на которой было похоже на кучу старых тряпок. Я обратил внимание, что глаза у него уже не горят, будто кто-то потушил в них свет, а закрываются сами собой.

«Я прилягу немного», – устало сказал папа, и я уже понял, что всё, он выложил всё, что мог, выдавил из себя последнее. Он лёг на кровать, как был, в верхней одежде, это как раз то, что мама не выносит. Однако когда мама вернулась из ванной, она не сделала ему замечания. Она только посмотрела на то, как он свернулся на боку клубочком и казался вдруг маленьким, надела короткие штаны и футболку и начала задавать мне вопросы насчёт урока английского и секции дзюдо. Она говорила деловито, по обыкновенному, будто ничего особенного не произошло, и что-то в