Подвиг пермских чекистов - Н. Щербинин

...Заседание комиссии закончилось уже ночью.

Винокуров шел по темным улицам города. С Камы дул холодный сырой ветер.

Домой он не торопился. Жена Катя на днях уехала в Оханск к его родителям, там должна была рожать первенца. Без нее в доме было пусто.

Винокуров поднял воротник шинели. Его знобило. Но он уже свыкся со своим недугом, приспособился к нему, и мыслями был еще там, на заседании деткомиссии: кому-то что-то доказывал, убеждал. Да, конечно, трудно, очень трудно взять на полное хозяйственное содержание детприемник. Это значит — одевать, обувать, кормить, учить детей. Не одной девочке купить валенки, а сотне ребятишек. А где брать средства? Чекисты сами живут на скудном пайке.

В первую очередь нужно срочно разгрузить приемник, укомплектовать педагогический коллектив. Новое помещение найти немедленно, завтра же. Свой трёхмесячный отпуск придется отложить по крайней мере на неделю-две.

Но новая беда неожиданно сорвала все планы. В детприемнике вспыхнул тиф. Был объявлен карантин.

Винокуров до хрипоты ругался с губздравотделом:

— Детей немедленно в больницу!

Но больницы были забиты, врачей не хватало. Эпидемия гуляла по всей губернии.

Винокуров получил известие из Оханска: в тифу лежала и его жена Катя. Но выехать к ней он не мог.

Детприемник превратился в огромный лазарет, и нужно было срочно принимать меры. Была создана бригада во главе с врачом, подобраны сиделки и сестры.

Наконец эпидемия стала затихать.

В один из дней, когда Винокуров зашел в детприемник, он увидел истощенных, все еще слабых детей. Они сидели в столовой за длинным столом. Стриженые, непривычно тихие.

— Что на обед? — спросил Винокуров воспитательницу Желтышеву, которая тоже была худа, острижена, в платочке.

— Меню выше нормы. Суп с мясом, пшенная каша, чай с сахаром.

Для того чтобы дети получали этот суп с мясом, чекисты устраивали субботники, концерты, лотереи, «неделю помощи ребенку». По предложению Дзержинского были выпущены две специальные почтовые марки, средства от продажи которых пошли на покупку продуктов детям.

— Ничего, — глядя на ребят, сказал Винокуров. — Победим и голод, и тиф.

В трехмесячный отпуск он так и не ушел. Написал новое заявление: «Прошу дать отпуск на два дня в связи с семейным положением». И поехал к жене. Она родила сына Вовку.

НА ВСТРЕЧУ ДНЯ

Сколько бы лет ни минуло, а Ксения Васильевна Двоеглазова будет помнить свою трудовую коммуну имени III Интернационала. Тогда она была просто девочкой Ксюшей. Но уже знала, что такое война, голод, смерть родных. Как и многие коммунарки, она впоследствии стала учительницей.

Был когда-то беспризорником Петр Метусало — ныне мастер производственного обучения; Михаил Бессонов — полковник в отставке, закончил войну в Вене; Николай Фофанов — художник, Степан Шадрин — зоотехник... Да разве всех перечислишь!

Они, дети голодных двадцатых годов, вспоминают сейчас не о скудном пайке в детском доме, а о пафосе тех лет. Первые пионерские отряды, комсомольские ячейки, горячие споры, энтузиазм. Они приобщались к новой жизни.

И ныне, уже став пожилыми, они с благодарностью говорят о людях, которые не щадили ради них своих сил, своего сердца. И в первую очередь это относится к чекистам.

Имена многих из них остались неизвестными. Ведь чаще всего они делали черновую и на первый взгляд неблагодарную работу. Снимали беспризорников с поездов, пароходов, приводили в детприемники. Подыскивали помещения для детских домов. Не пустые, конечно. Приходилось выселять в прошлом состоятельных людей. Закрывали монастыри. Вместо монашек кельи занимали шумные беспризорники. Помогали в проведении в детских учреждениях ремонта, в снабжении топливом, продовольствием, проводили обследования, боролись со злоупотреблениями, подбирали кадры. Приказ Дзержинского гласил: работать не параллельно, а сообща с другими организациями.

Паша Ощепков так никогда и не узнал имени чекиста, который с пристани привел его в Оханский детприемник. Он остался в его памяти просто матросом.

Но именно с того дня жизнь его круто изменилась. Он был направлен в Шалашинскую школу-коммуну имени III Интернационала.

Находилась школа-коммуна недалеко от Оханска, в деревне Шалаши и занимала несколько зданий бывшей сельхозфермы. В школе имелось свое хозяйство: две лошади, шесть коров, свиноферма и восемнадцать десятин земли. Коммунары сами вели свое хозяйство: сеяли рожь, ячмень, овес, выращивали овощи.

Когда Пашу привели в школу, как раз ребята возили с полей капусту. Он смотрел на них недоверчиво.

— У вас что — все работают? — спросил он директора школы.

— А как же иначе? Кто не работает, тот не ест.

Директора звали Александр Васильевич Сукрушев. Истинный педагог, добрый человек, он свято верил в детей, какими бы трудными, неприступными их ни приводили в коммуну.

Новеньких разместили в деревянном одноэтажном доме. Разгородили: в одной половине мальчики, в другой — девочки.

— Кто из вас умеет читать? — спросил Александр Васильевич.

Поднялось только несколько рук. Паша не умел ни читать, ни писать.

— Сколько тебе лет, Паша?

— Двенадцать.

— Пойдешь в первый класс.

Пашу посадили за одну парту с Ксюшей Двоеглазовой. И он начал учить буквы, складывать их в слова, слова — в предложения. День за днем он открывал неведомый для него мир книги. И это оказалось самым увлекательным делом на свете. Ему хотелось прочитать сразу все книги. За одну зиму он прошел программу двух лет.

Однажды на урок пришел человек с наганом на поясе, в шинели, бритоголовый. Посмотрел тетради, исписанные вместо чернил свекольным соком, сел на заднюю парту.

В классе было холодно. Мерзли руки. Дров не хватало. Молодая учительница Анна Сергеевна Синайская вызвала Пашу к доске. Продиктовала задачу. Он быстро решил. И дальше продолжил, сам стал придумывать.

— Кто ж это такой шустрый? — спросил человек в шинели.

— Ощепков Павел.

Ребята уже знали: этот дяденька из губчека. Он ходил, осматривал школу: классы, спальни, кухню, мастерскую. Ребята тянулись за ним стайкой.

— С дровами постараемся помочь, — сказал он директору. — А Ощепкову Павлу надо дальше учиться. Хочешь? — спросил он Пашу, который вертелся тут же.

— Хочу!

— Кончишь семь классов — приезжай в Пермь. Придешь в ЧК, спросишь Винокурова.

Винокуров уехал. Через несколько дней из-за Камы привезли дрова. Ребята пилили, кололи, складывали в штабеля.