Исцеление духовных болезней - Жан-Клод Ларше

бранью», в которой, как мы видели, внимание и трезвение играют, наряду с молитвой, важнейшую роль хранения сердца. Итак, очищение сердца является первым и необходимым условием достижения познания/видения Бога, которое составляет конечную целью очищения.

Это подчеркивается в строках преподобного Филофея Синаита: «Мы получили закон очищения сердца только по следующей причине: когда тучи лукавства покинут пространство сердца и будут рассеяны непрестанным вниманием, тогда мы сможем во всей чистоте, как на ясном небе, видеть Иисуса, Солнце Правды»[5561]. Преподобный Исихий Иерусалимский пишет в том же ключе, что трезвение, которое «полностью освобождает человека как от страстных помыслов, так и от дурных поступков, если его хранить долго и ревностно… дает, насколько это возможно, достоверное познание Непостижимого и… открывает сокрытые Божественные тайны»[5562].

Это первое условие, особую важность которого подчеркивают святые отцы, тем не менее не является достаточным: очищение сердца от всех страстных помыслов не мешает уму быть рассеянным вследствие «простых помыслов», то есть мыслей, лишенных страстности[5563]. Как отмечает Евагрий, «истинно молятся не потому, что достигли бесстрастия, ибо можно задерживаться на простых помыслах и рассеиваться в размышлениях над ними и, следовательно, быть вдали от Бога»[5564].

Человеку, освободившемуся от страстей, очистившемуся и хранящему себя от дурных помыслов и представлений, для соединения с Богом в чистой молитве остается еще избегать самих простых помыслов (и это является вторым значением выражения «чистая молитва»), сделать свой ум пустым (или, как часто говорят святые отцы, нагим[5565]), освободив его от каких бы то ни было представлений, образов или мыслей, даже нейтральных или хороших[5566]. Преподобный Григорий Синаит советует: «С помощью молитвы отвергни всякое представление, чувственное или рассудочное, которое будет подниматься из твоего сердца… Даже если перед тобой будут представать благие понятия вещей, не обращай на них внимания»[5567].

Ему вторит преподобный Исихий Иерусалимский: «Блюди, чтобы в твоем сердце не было никакого помысла, ни непотребного, ни благовидного»[5568], чтобы «хранить [свое] сердце от всякого помысла, даже если он покажется благим»[5569]. «Как тело, умирая, полностью отдаляется от мирских вещей, так и душа, которая старается пребывать в очень высоком состоянии молитвы, умирая, отдаляется от всех мирских помыслов», — пишет преподобный Максим Исповедник[5570]. Евагрий советует: «Прилагай усилия к тому, чтобы во время молитвы сделать свой ум глухим и немым, — и ты сможешь молиться»[5571]. Должны быть исключены даже чувственные или рассудочные представления, свойственные естественному созерцанию. Евагрий пишет по этому поводу: «Даже если ум не задерживается в простых помыслах, одним этим он еще не достиг места молитвы, ибо он может оставаться в созерцании предметов и занимать себя их причинами, которые, будучи еще простыми выражениями, тем не менее являются рассуждениями о вещах, отпечатлевают форму в уме и отбрасывают его далеко от Бога»[5572].

Вкратце, «молитва есть отложение представлений (ἀπόθεσις νοημάτων)»[5573], подавление всех помыслов[5574]. Бог дает познать Себя человеку только если тот молится, соблюдая это условие[5575], ибо «созерцание Бога не имеет отношения ни к чему такому, что отпечатывает форму в уме (νοῦς)», как отмечает Евагрий[5576], напоминая, что Бог находится вне любого образа[5577]. «Озарение является чистому уму по мере его освобождения от всех представлений и всякой формы», — пишет святитель Григорий Палама[5578], который, в соответствии со Священным Преданием, не перестает утверждать, что Бог полностью трансцендентен по отношению ко всему сущему и недоступен для всех способностей человеческого познания[5579]. Преподобный Никодим Святогорец рекомендует в этом отношении сосредоточить внимание на молитве, «пребывая без образов и лиц, не воображая и не помышляя ничего другого, чувственного или умопостигаемого, внешнего или внутреннего, даже если это что-то хорошее. Ибо Бог вне всего чувственного или умопостигаемого, превыше всего этого. Следовательно, ум, который хочет соединиться с Богом через молитву, должен выйти из области чувственного и умопостигаемого, превзойти все это, чтобы соединиться с Богом»[5580].

Само собой разумеется, что даже всякое представление о духовных явлениях должно быть исключено, и именно ради того, чтобы избежать опасности заблуждения, которая подстерегает молящегося на этом уровне. Святитель Григорий Синаит наставляет: «Если мы хотим открыть и познать истину, не опасаясь прелести, то будем искать именно того, чтобы сердце действовало абсолютно вне форм и образов, чтобы в нашем воображении не отражались ни формы, ни впечатления о так называемых святых вещах, чтобы мы не созерцали никакого света, ибо прелести свойственно, особенно поначалу, обманывать ум менее опытных этими ложными призраками»[5581]. Вот почему он советует еще так: «Если ты, как подобает, подвизаешься в безмолвии, ожидая соединения с Богом, никогда не позволяй объекту, чувственно воспринимаемому или умопостигаемому, внешнему или внутреннему — будь то образ Христа, или предполагаемый вид ангелов или святых, или же свет, — не позволяй запечатлеваться или вырисовываться в твоем разуме»[5582]. И в самом деле, во время молитвы могут представать различные необыкновенные видения, создаваемые бесами[5583], а также разнообразные светоносные явления, по своей природе весьма отличные от Света нетварной благодати, в которой открывается Господь и с которой молящийся рискует их перепутать. Отрицание любого возникающего видения и воздержание от любого представления какой бы то ни было природы составляют наилучшую защиту от заблуждения этого рода.

Именно в осуществлении радикального «устранения помыслов», в достижении полного отсутствия представлений состоит вторая сторона роли трезвения. Именно об этом говорит апостол Петр, наставляя: Бодрствуйте в молитвах (1 Пет. 4, 7). Здесь трезвение, с одной стороны, принимает форму «хранения чувств»[5584], исключающего всякое чувственное восприятие, лежащее в основе многих «материальных и пустых» представлений, которые «расхищают»[5585] ум и, будучи даже бесстрастными, задерживают человека в этом мире и мешают ему полностью пребывать в Боге. С другой стороны, оно принимает форму «хранения ума»[5586], исключающую любое воображение, воспоминание, понятие, интеллектуальную интуицию, — коротко, всякое представление любого происхождения[5587]. Это хранение ума совершается таким же образом, как и хранение сердца, которое мы проанализировали выше, то есть отсечением представления при самом его появлении, лишением его всякой возможности помедлить и развиться, при этом исключается всякое собеседование с ним. Что касается хранения чувств, то оно возможно лишь в уединении, темноте и безмолвии — эти условия мы называли, говоря об Иисусовой молитве.

Эта вторая сторона роли трезвения дополняет первую, но не является самодостаточной[5588] и с необходимостью предполагает предыдущую. Человек может достичь пустоты ума с помощью