Тропою волков - Анна Хисматуллина

куда-то пальчиком. Брыська неохотно повернулся, чтобы взглянуть, чего там увидела дурочка. И замер.

Оказалось, скала, приютившая их ночью, стояла в окружении таких же каменистых клочков суши. И каждый казался белым от облепивших его пернатых телец. Чайки сидели бок о бок, глядя блестящими глазками-черничками на невольных гостей, и не двигались. А с самой большой двурогой скалы такими же черными, блестящими глазами на взъерошенную девчонку и лохматого пса взирали люди.

Низкорослые, худощавые, с кривыми, точно птичьи лапы, конечностями и клювообразными носами. Даже одежда у них представляла собой нечто, напоминающее просторные рубахи из перьев. Впереди стоял сгорбленный старик, иссохший, с почернелым от загара лицом; в узловатых пальцах он сжимал загнутый на конце посох, темного дерева.

Седые волосы белым плащом укрывали согбенную спину и тощие плечи. Лоб охватывал витой обруч, украшенный россыпью блестящих камушков. Но даже без этих знаков отличий было понятно - вождь! Несуетное достоинство сквозило в каждом движении, когда старик шагнул вперед, медленно вытянул в сторону пришлецов искривленный палец и что-то резко произнес.

Незнакомая речь, больше смахивающая на отрывистый чаячий клекот, резанула уши. Весчанка вздрогнула и что-то залопотала, уже на своем языке. - Хоть бы кто-то тут по-человечески разговаривал, - буркнул Брыська, сбрасывая звериную ипостась и поднимаясь на жестоко протестующие ноги. - Один орет, как некормленная чайка, другая трещит по-сорочьи! Надоели...

При виде неожиданного превращения люди-чайки всполошились и загомонили все разом. Их крылатые побратимы тут же взметнулись в воздух - только перья полетели в разные стороны - и принялись кружиться над камнями с истошным гвалтом. Девчонка с писком нырнула за спину Брыськи, как вчера, на корабле. Тот досадливо дернул плечом.

- Чего пищишь-то, дура? Это эвки, они людей сами боятся... вон, видишь, чего устроили, бестолочи! Среди шумного переполоха только седой вождь остался спокоен. Он поднял посох над головой и резко крикнул что-то, на своем, птичьем наречии. Остальные тут же умолкли, покорно склонили головы.

Птицы, еще покричав, тревожно и жалобно, белым ворохом осыпались обратно на камни. По воде, кружась, поплыли легкие светлые перья. Брыська понаблюдал за ними, потом мрачно взглянул на недоверчиво разглядывающих его полулюдей. Видно, странный народец так же не знал, чего ожидать от то ли пса, то ли волка, вдруг ставшего человеком. Попробуй, догадайся, кем он вдругорядь обернется!

Пару лучин полулюди-получайки раздумывали, о чем-то негромко советуясь - клекоча. Потом несколько птиц взмыло в воздух и приземлилось на гладкий, горячий от солнца камень, прямо перед непонятными чужаками. В этот раз девчонка сообразила быстрее - она опустилась на колени и потянула Брыську за руку, следом за собой.

Без особой охоты тот подчинился, чувствуя, как казнят при каждом движении сбитые о камень ноги. Как ни странно, птичий народ вполне удовольствовался этим жестом. К крошечной скале подплыла верткая кожаная лодчонка, непонятно где скрытая до этого времени.

Сидящий в ней мальчишка, худущий и черноглазый, молча ткнул веслом перед собой. Оставалось только надеяться, что двух пришлецов не выбросят в воду, предварительно отплыв подальше, откуда им точно не выгрести.

Брыська медленно поднялся с колен, помог встать дрожащей от волнения и испуга весчанке и шагнул в опасно закачавшееся на волнах суденышко. Чайки нарезали круги над головой, тревожно перекрикиваясь.

Не бросались в лицо, и то спасибо. В животе, пустом со вчерашнего вечера, призывно заурчало. Брыська подумал, что в случае чего, он готов подзакусить и этими пернатыми. Если, конечно, они сами не догадаются предложить ему какой-нибудь еды. Первое знакомство человека-пса с людьми-чайками состоялось...

Глава 21. Побег

Вселенная - это бесконечное море; ни конца ему, ни края. И плещутся воды стылой вечности, омывая борта кораблей-миров. Юные миры рождаются один за другим, вереницами идут сквозь волны, под яркими разноцветными парусами.

Гибнут, разбиваясь о безжалостные скалы времени; но на замену им являются сотни других. И ищут, с неугасимой надеждой ищут впереди загадочный остров с растущим на нем древом - прародителем всего сущего и самой жизни.

Но долог путь, и беспощадно время. Жестокий ветер треплет, в клочья рвет шелковые паруса, острые камни скал стирают в щепу крепкие, смоленые доски. А остров по-прежнему впереди, недосягаемый, далекий. И вот уже, очередной корабль медленно опускается на вязкое темное дно...

Скрипели весла в уключинах, размеренно, усыпляюще. Сонно шелестели волны за бортом, слабый теплый ветер пах мертвечиной. Стоящий у правила кормщик пустым взглядом смотрел на равнодушную серую воду. Мозолистые темные руки не шевелились, да и не нужно это было.

Никто не правил Кораблем, уже очень давно. Он шел себе, и шел, могучей кормой рассекая тусклую гладь безжизненного моря. На палубе не слышалось смеха, раскатистых голосов, дружного пения крепких глоток.

Только ближе к ночи запах смерти становился гуще, тяжелее; из-под тяжелой крышки трюма слышались голоса, стоны, плач. Десятки пальцев скребли обломанными ногтями плотное дерево, тщась найти выход из своей бесконечной тьмы. Но никому не было дела до запертых в трюме, их стонов и слез.

Водан привычно и неутомимо двигал тяжелым веслом, не ощущая усталости или голода. Чувства давно притупились, уснули. Память тоже спала, будто накрытая тяжелым стеганным покрывалом, сшитым из пестрых обрывков. Они не будоражили душу и постепенно становились бледнее, выцветали.

На соседней скамье так же размеренно греб темнокожий парень с льдисто-голубыми глазами и свежим, едва зажившим рубцом на лбу. В прежней жизни Водан знал его по имени, но сейчас никак не мог его припомнить.

Да и зачем? Вся жизнь - это Корабль, бесконечно идущий вперед, сквозь волны, неподвижный, давно мертвый кормщик у правила, да ленивый посвист ветра в черно-синих шелковых парусах. Смутно, как сквозь толщу воды, припоминались запах дыма от костра, вкус испеченной в углях рыбы, теплый мохнатый бок большой черной собаки. Как же ее звали...

Он нашел пса на берегу сильно заиленной, почти пересохшей реки, еле дышащего, мало не насмерть изорванного чьими-то жестокими клыками. Долго возился с ним: промывал и перевязывал страшные раны, почти силком отпаивал водой. Бедняга даже глаз открыть не мог, только хрипло, с присвистом, дышал, облизывая сухой, горячий нос.

Казалось, что ему не выбраться. Но на третий день сжигающий жар отступил, пес сумел поднять голову и сам полакал воды из подсунутой чашки. А еще спустя время, Водан проснулся от аппетитного хруста. Оживший подобрашка сумел подняться, отыскать сумку с припасами, и выкрал из нее мешок ароматных сухариков. Которые с удовольствием и пожирал.

- Ах, ты... а ну, пошел! Брысь! - рявкнул