Свой среди чужих, или Гауптман с Олерона - Владимир Германович Корешков

Пытаясь превратиться в гладкий листочек бумаги, мечтая стать незаметным, молясь всем богам на свете, ругая матом и проклиная снайпершу, Уинсли, сепаратистов. Решив посмотреть, сколько мне еще ползти до наших траншей, слегка приподнял голову, ох и зря я это сделал, потому что кто-то этого явно ждал. Сзади по моей голове как будто ударили несколько раз от всей души молотком – это по шлему прошлись и отрикошетили пули. Боже, больно-то как. Башка сразу упала вниз, отбив тем самым какую-либо охоту поднимать ее. Шлем, конечно, спас голову и мою жизнь – это, без сомнения, плюс, минусом было то, что экран погас и шлем перестал функционировать. Теперь я даже связаться со своими никак не мог. Возвращаясь в родные окопы, опознавание «свой – чужой» не работало, и я запросто мог схлопотать пулю от своих – это как с добрым утром. Ну вот и что теперь делать? Канонада стихла. Впереди была большая воронка от взрыва. Надо спрятаться, переждать и решить, что делать дальше. Быстренько ввалился туда, первое, что увидел: Дедье лежал ничком на животе, подмяв под себя руки и ноги. Я бросился к нему, потряс за плечо, перевернул.

– Мертв он, – услышал за своей спиной женский голос. Я обернулся, снайперша лежала на спине со связанными сзади руками, морщась от боли и криво улыбаясь. – И ты умрешь, солдат.

Потом перешла почти на крик:

– Вы все здесь сдохнете! Слышишь?! Все!

Я стащил с себя уже бесполезный шлем. Теперь я мог рассмотреть снайпершу воочию. Очень красивая девушка. Высокие скулы, узкие брови, черные миндалевидные глаза. Сколько ей лет? Да, наверное, столько, сколько и мне, моя ровесница. Впечатление портила лишь гримаса боли на породистом, красивом лице, болезненная бледность – это от большой потери крови. Маскхалат на груди весь пропитался кровью и стал коляным. Хотя олеронское солнышко трудилось вовсю, припекая нас своими лучами, девушку бил озноб. Я достал флягу, открутив крышечку, сделал пару глотков. Краешком глаза перехватил ее жадный взгляд.

– Хочешь? – показывая на флягу, спросил я.

Она отвела глаза в сторону, облизнула потрескавшиеся губы.

– Нет, – глухо ответила девушка.

– Не глупи, пей, – поднес флягу к ее губам и слегка приподнял ей голову.

Она, не в силах больше отказываться, пила большими глотками, пока не закашлялась.

– Все, пока хватит, – сказал я, убирая флягу.

Снайперша посмотрела на меня исподлобья. Затем тихо прошептала:

– Спасибо.

И отвернулась. Я еще раз посмотрел на нее, достал из подсумка аптечку, вытянул шприц с антиболином.

– Что это? – тревожно спросила она.

И попыталась отползти от меня.

– Не дергайся. Снимет боль.

Через маскхалат в плечо сделал ей укол. Потом перевернул ее и штык-ножом разрезал жгут, который связывал руки. Лекарство начало действовать. Ее щеки порозовели, придавая лицу более здоровый вид. Снайперша слегка расслабилась оттого, что боль отпускала.

– Дай мне попить, – требовательно произнесла она. Я поднес флягу к ее губам. – Я сама, – перехватила флягу здоровой рукой.

Вволю напившись, вернула мне почти пустую флягу. Еще раз нехотя выдохнула:

– Спасибо.

Стала внимательно изучать меня своими красивыми глазами. Смотрела она на меня как на какую-то диковинную зверушку. Вдруг взгляд ее стал насмешливым.

– Ну и откуда ты такой взялся?

– А ты не знаешь, откуда мы беремся?

– Я так поняла, на Олероне совсем недавно, – почему-то ее замечание задело меня – неужели я не похож на опытного бойца?

– А что, так заметно? – зло спросил я.

– Заметно. Уж больно ты добрый. Откуда ты? Ну, где родился?

– Рига, Латвийский протекторат Рейха.

Она пожала плечиком:

– Не знаю, не слышала. Расскажи мне о своем родном городе.

Я начал рассказывать ей о Риге. Я любил свой город. Узкие улочки, старинные дома в югенд-стиле. Красивые зеленные парки. Маленькие уютные кафе. Правда, мое описание получалось уж каким-то очень пафосно-картинным. Смотрю, глаза снайперши стали злыми.

– Мой город тоже был очень красивый. Пока не пришли вы и не разбомбили его. Что вам от нас надо? Вот ты чего сюда приперся, что тебе дома не сиделось? Острых впечатлений захотелось?

– Мои родители были на «Гортензии», и я их очень любил. Зачем надо было сбивать гражданский звездолет?

Она прошила меня взглядом:

– Дурак ты.

– Сама ты дура, – обиженно насупился я. Наступила долгая, тягостная пауза. Каждый задумался о своем.

– Красивое у нас небо, правда? – нарушила тишину снайперша.

– Не знаю, непривычное какое-то.

– А какое у вас?

– Голубое, высокое, с большими белыми облаками.

– Ну, наверное, тоже красивое, – примирительно сказала она. – У тебя имя есть, солдат? – спросила она.

– Есть, – ответил я.

Она улыбнулась краешком губ:

– Ну и как тебя зовут?

– Яр.

– Надо же, у нас так тоже парней называют. Красивое, мужественное имя.

– А тебя как зовут? – поинтересовался я. Девушка, внимательно смотря на меня, задумалась, стоит ли ей называть свое имя. Потом, видимо, решившись, представилась:

– Марина.

– Очень красивое имя, сразу о море вспоминаешь.

– Почему? – удивилась Марина.

– Ну как же, море, Марина, почти один корень у слов, и звучат они почти одинаково.

– Надо же, я об этом никогда задумывалась, – как-то печально сказала Марина. И поморщилась. Боль начала возвращаться к ней. На лбу появились крупные капли пота, наверное, рана была очень серьезной.

– Яр, дай мне еще, пожалуйста, попить, очень пить хочется, – как будто стесняясь своей жажды, попросила Марина.

– Да, конечно, – я протянул ей полупустую флягу.

– Пей все, я не хочу, – я сглотнул слюну. Было жарко, и пить хотелось безбожно. Она осушила флягу.

– Спасибо тебе, Яр. Ты хороший. У тебя девушка есть?

– Да, есть.

– Как зовут?

– Линда.

– Расскажи мне о ней.

Я начал рассказывать. Марина очень внимательно слушала меня. Когда я закончил, она вздохнула:

– Ты, наверное, ее очень любишь?

Я кивнул. Она замолчав задумалась на некоторое время, потом видимо, что-то решила для себя, твердым голосом спросила:

– Яр, что ты собираешься со мной делать?

– Стемнеет, доставлю тебя к своим. Там тебя подлечат.

– Не говори глупостей, ты же прекрасно знаешь, как поступают с девушками-снайперами.

Я опять молча кивнул. Да, на фронте я был всего две недели, но от ветеранов слышал, как жестко развлекаются со снайпершами, перед тем как их убить. И по поводу того, что будет с Мариной, у меня не было никаких иллюзий.

– Яр, – она потянула меня за рукав. – Я чувствую, знаю, мне осталось совсем мало, я не выживу – рана слишком серьезная и крови потеряла много. Боль снова накатывает. Меня никакой медсанбат не спасет. А позора перед смертью я не хочу.

– Что ты предлагаешь? – спросил я, уже смутно догадываясь, куда она клонит.