Свой среди чужих, или Гауптман с Олерона - Владимир Германович Корешков

койке в углу сидели двое парней, похожие на близнецов, крепкого телосложения, перед ними на тумбочке стояла полупустая бутылка виски «Джек Дэниэлс». Оба по пояс голые, рельефные мышцы казались каменными, на предплечье левой руки у каждого был вытатуирован символ звездной пехоты – человеческий череп в берете. Судя по тому, в каком состояние были эти двое, вряд ли это была их первая бутылка виски за сегодня. Разобраться, кто из этих двоих был унтер-офицером Уинсли, мог только экстрасенс.

– Гер унтер-офицер, разрешите доложить, пополнение в количестве пяти бойцов прибыло, – обращаясь ни к кому, бодро отрапортовал Дзалбс, заискивающе улыбаясь, наверняка радуясь своей смекалке.

Оба повернулись к нам и уставились на нас мутными, пьяными глазами. Больше всего меня поразил их холодный как лед, ничего не выражающий, немигающий взгляд, взгляд убийц.

– Гляди-ка, Джон, свежее мясо подвезли, – сказал один другому.

– Угу, мясо еще и разговаривает, – хмыкнул второй. Джон ткнул в нашу сторону пальцем.

– Это что у вас на шее болтается?

– Это личное оружие, штурмгеверы, – за всех ответил смекалистый Дзалбс.

– Штургмеверы, во, бляха, какие они слова-то знают, видно, их чертовски хорошо учили в учебке. А? Как ты думаешь, Эшли?

– Мне кажется, что эти воины – отличники боевой и политической, мать их, и уж теперь всем сепаратистам настанет полный капут, – еле ворочая языком, отвечал Эшли.

– А для чего нужно личное оружие? – пытливо продолжал допрос Джон.

– Для того чтобы стрелять, – озадаченно продолжал отвечать Дзалбс.

Мы не понимали, к чему клонит пьяный ветеран.

– Ну и кто из вас был лучшим стрелком в учебке?

– Разрешите доложить, рядовой Ковалефф, – угодливо проинформировал Дзалбс.

– Кто из вас Ковалефф?

– Вот он, – кивнул на меня Дзалбс.

Я внимательно посмотрел на Дзалбса, он глазами преданной собаки смотрел на старослужащих. «Надо же, какой прыткий. Вполне возможно, что в учебке тебя не раскусили, и ефрейтор Кардаш отдувался своей тощей задницей за двоих», – подумал я.

– Ты для чего сюда прибыл, рядовой Ковалефф? Сепаратистов убивать? – вперив в меня тяжелый взгляд, спросил тот, которого звали Джоном.

– Так точно, – ответил я.

– Вот, – поднял указательный палец вверх Джон. – Очень точный и правильный ответ, ключевое слово здесь – убивать.

Он пошатываясь встал, плеснул в свой стакан виски. Залпом осушил его. Накинул на себя китель с унтер-офицерскими погонами, видимо, он и был искомым гауптманом Уинсли.

– Рядовой, сейчас тебе представится такая возможность.

– Слышишь, Джон, не дури, – сказал Эшли, пытаясь удержать его за рукав, видимо, уже понимая, что задумал Джон. Унтер-офицер Уинсли вырвал руку, обращаясь к нам:

– Солдаты, вещи оставили здесь, автоматы взять с собой и не отставать, следовать за мной.

Вышел из бокса. Мы, ничего не понимая, поплелись за ним. Уинсли направился, широко шагая, чуть пошатываясь, к дальнему боксу без номера, возле бокса стоял часовой, который, увидев пьяного унтер-офицера, поморщился.

– Открывай! – заорал Уинсли.

– Никак нет, гер унтер-офицер, не имею права.

– Открывай и выводи этого урода, я тебе сказал.

– Но гер гауптман запретил, – пытался сопротивляться часовой.

– Я тебе, юнге, в последний раз говорю, открывай подобру-поздорову, иначе худо тебе будет, ты меня знаешь. Это приказ. Гауптман запретил, а я разрешил.

Часовой, не смея больше перечить пьяному унтеру, отпер дверь. но вовнутрь не пошел продолжая топтаться возле открытой двери, видимо, надеясь, что унтер образумится и передумает.

– Выводи, я сказал. пьяно прикрикнул Уинсли.

Часовой нехотя зашел в бокс и через некоторое время вытолкал впереди себя пленного – высокого седовласого бородатого мужчину лет сорока. В сером разодранном камуфляже. Мужчина еле передвигал ногами, держась правой рукой за бок, наверняка у него было сломано ребро. Все лицо в ссадинах и кровоподтеках. Потрескавшиеся губы разбиты. Левый глаз у него почти полностью заплыл синяком. Видно, что каждое движение дается ему с трудом. Били его крепко. Смотрел на нас пленный с безразличием.

– Ну, полюбуйтесь, какой красавец, – сказал Уинсли. – Вот эта сука до последнего отстреливалась, пятерых наших положил, пока его стреножили. Пятерых пацанов моего взвода. Кто мне их вернет. Все, Ковалефф, не хер на него смотреть, кончай его.

Услышав мою фамилию, пленный дернулся и пронзительно одним здоровым глазом посмотрел на меня. В его взгляде читалось удивление.

– Давай, солдат, пристрели его, ты же сюда за этим прибыл, – потребовал Уинсли.

Видя, что я мешкаю, унтер резко встряхнул меня за плечо:

– Рядовой, ну-ка поднял автомат, выполнять приказ.

Я вскинул штурмгевер, прицелился в пленного, палец лег на спусковой крючок. Я столько раз в учебке стрелял по мишеням, представляя, что это сепаратисты, те, которые убили мою маму и моего папу, но никогда не думал, что так тяжело выстрелить в живого человека. Вот он стоит перед тобой, враг, возможно, что это именно он виноват в смерти моих родителей. Казалось, что проще, возьми и выстрели, а палец никак не слушался, не в силах нажать на спуск. Какая-то мощная неведомая сила удерживала меня, не давала это сделать. Курок вдруг оказался невероятно тугим, его сопротивление ну никак не возможно было преодолеть. Рядом подзуживал унтер-офицер Уинсли:

– Ну давай, не тяни, пристрели эту сволочь. Это приказ, рядовой.

Я посмотрел в глаза пленному, он смотрел на меня с отвращением и презрением, а еще где-то в глубине его одиноко горящего ярким пламенем здорового, не заплывшего глаза явственно читалась жалость, это меня поразило больше всего, я был удивлен – эта жалость читалась по отношению ко мне. Так взрослые, умудренные жизненным опытом смотрят на глупых несмышленышей.

– Огонь, я сказал! – заорал мне прямо в ухо унтер. Наверное, именно его резкий окрик помог моему пальцу преодолеть сопротивление спускового крючка. От неожиданности я выстрелил, штурмгевер дернулся в моих руках. Я попал в грудь пленному, его откинуло к стене бокса, он сполз на землю, оставляя на стене кровавую дорожку, упал лицом вниз. В агонии руки пленного скребли серую олеронскую землю, загоняя ее глубоко себе под ногти. Его сильное тело хрипело, билось в конвульсиях и никак не хотело умирать.

– Молодец, Ковалефф, хороший выстрел. Только в следующий раз стреляй наверняка, чтобы не мучился.

Унтер вытащил из-за пояса штык-нож и, присев на дергающееся тело пленного, придавив его всем своим весом к земле, медленно, видно, что с удовольствием, воткнул почти по самую рукоять штык-нож в шею, чуть пониже затылка. Нож вошел с отвратительным чавканьем, пленный затих. Уинсли вытащил штык-нож, обтер его его лезвие от крови о безжизненное тело. Встав с пленного, сунув нож обратно за пояс, сказал:

– Все, отмучился сепар. Хороший сепар – мертвый сепар.

И обратился к часовому:

– Убери эту падаль, и