Горец в её постели - Элли Маккей

Он все еще не мог поверить, что она на него напала.

Но его ноющее тело утверждало обратное.

Эта мегера нанесла ему повреждений больше, чем отважился бы самый наихрабрейший рыцарь.

Изумляясь ее нахальству, он продолжал смотреть на усеянное островами море, на вздымающиеся искрящиеся волны. В другое время его сердце подскочило бы от подобной красоты. Когда-то он даже был известен, как сочинитель стихов о лучезарном сиянии и великолепии Западного моря Шотландии.

Но сегодня утром ему не удавалось думать ни о чем, кроме нее.

Эта девка мучила его, не смотря на ту скорость, с которой он перечислял ее недостатки. Как ему могло прийти в голову, что такая дьяволица нуждается в спасении?

И это было еще не самое худшее.

Она высмеяла его.

Он видел недоверие на ее лице, когда назвал себя, открыв свое звание рыцаря. Хмурясь еще больше, Алекс выкопал из песка щепку и швырнул ее в прибой. Одно только имя Дуглас должно было произвести впечатление на нее. Едва ли не большее, чем дворянское происхождение людей, когда-либо ступавших по этому вереску.

По крайней мере, в его время.

Тем не менее, она смотрела на него в таком изумлении, будто он заявил, что с неба сейчас свалится луна.

Он сердито выдохнул и заткнул пальцы за ремень. Правда заключалась в том, что в своей слишком долгой жизни он никогда не лгал.

Даже Макдугаллу.

Дугласы обладали слишком большой честью, чтобы лгать. И при этом они никогда не воевали с женщинами. Безусловно, ему было известно о рыцарях, которые время от времени силой получали удовольствие с несогласной на это деревенской девчонкой, а также о тех, кто поднимал руку на собственную жену.

Но не он.

При одной только мысли об этом его кишки скрутило, а кровь в жилах застыла. Подобное злодеяние просто никогда не приходило ему на ум. Ни разу за все годы своего проклятья, в течение которых он стерег свою кровать.

Достаточно было просто напугать Макдугаллов.

До сих пор.

Нравится ему или нет, но эта Макдугалл требовала более действенных методов убеждения.

Конечно, он не собирался осуществить свою угрозу, насадив ее на свой меч, как на вертел.

Но это еще не значит, что он не может обдумать варианты. Размышление о других похожих удовольствиях удержало его от мыслей о потребностях разбуженных этой презренной женщиной.

У него, конечно, был один метод, который он все еще не пытался применить к ней.

Эта блестящая идея подняла ему настроение.

Чувствуя себя уже лучше, он вытянул руки над головой и, сцепив пальцы вместе, выгнул их. Скоро он отправится к ней. Ради чувства собственного достоинства, он снова повторит, кто он такой и причины, по которым он здесь находится.

И если она не будет так любезна, чтобы поверить и уступить ему его кровать, то он просто скажет ей, что больше не принадлежит этому миру.

Изложит на хорошем королевском английском, что он – призрак.

Улыбка впервые за этот день приподняла уголки его губ. Он представил, как ее янтарные глаза широко раскрываются в ужасе, когда до нее доходит, что она стоит лицом к лицу с духом. От этой картины он даже возбудился.

Поэтому, раскачиваясь на пятках, он закрыл глаза, вспоминая последнюю из женщин Макдугалл, которую выгнал из своей кровати. Сморщенная старая карга, с вялыми, высохшими грудями, свисающими почти до колен.

При этом воспоминании Алекс вздрогнул. В один миг его твердое копье обмякло и съежилось. Он потянулся и поправил теперь уже расслабленную мужскую плоть, все развратные мысли исчезли.

Но даже в этом случае, Мара Макдугалл поступит мудро, если не будет раздражать его.

Если она еще раз доставит ему радость, дразня своей наготой, то он не отвечает за последствия.

Человеку приходится терпеть много вещей.

И к ним не относится разглядывание такой соблазнительной крошки, как современная Макдугалл во всем ее сверкающем, обнаженном великолепии, без попытки завладеть ее телом.

Алекс бросил в море другую щепку и улыбнулся. Что-то подсказывало ему, что дни, когда он играл в монаха, заканчивались.

Он только надеялся, что ожидание не убьет его.

– Маньяк? – Кустистые седые брови Мердока взмыли вверх так быстро, что Мара подумала, сейчас они улетят. – Вздор, девушка. Конечно, поблизости могут ошиваться несколько негодяев, которые обычно приходят с юга, ну, или большинство из них. Но совершенно сумасшедший горец?

Мара кивнула.

– Если его мягкая, как сливочное масло, картавость не такая же, как в Хайленде, тогда у меня гнусавый Техасский выговор.

Мердок поскреб подбородок. Он расхаживал перед высоким окном библиотеки, килт энергично колыхался над его узловатыми коленями. Вдруг он остановился, уставившись на нее.

– Горец, – повторил он с сомнением. – Я допускаю, что мы можем быть слишком своенравными, когда раздражены. Чрезвычайно упрямыми. Но безумными?

– Безумный, как шляпник.[15] – Мара сложила руки, полностью уверенная в том, что говорит.

Мердок только головой покачал и включил бра на стене.

– Только не изводите себя, – попросил он, выходя из круга мягкого золотистого света. – Я позвоню на ферму матери Малколма и прикажу ему и еще нескольким землевладельцам обыскать сады и лес.

– Его там не найдут. – Мара вскинула глаза к высокому потолку, устав сдерживать раздражение.

Мердок ей не верил.

– Этот мужчина был внизу на берегу, – напомнила она ему и покраснела, вспомнив плавно скользящие пальцы мужлана. И то, как он потирал ее.

Она выпрямила спину, не желая показывать свое замешательство.

– Последний раз я видела его там, где заканчиваются ступени в скале у прибрежной полосы.

Мердок пожал плечами:

– Может быть, но ведь теперь его там нет?

Согнувшись под весом прожитых лет, но все еще полный энергии, он с авторитетным выражением на лице разглядывал ее из-под «до тошноты» отвратительной головы оленя. Такие же сильно побитые молью трофеи украшали стены библиотеки. Каждая из этих бестелесных мерзостей, казалось, наблюдала за ней, их стеклянные глаза глядели на нее с предупреждением не оспаривать мнение старика.

– Пойми, девушка, любой горец с каплей здравого смысла не станет задерживаться на небольшом галечном отрезке берега, когда приближается шторм, – объявил он, доказывая свою мудрость.

Мара должна была согласиться с ним.

Позади него, за пределами этой громадной, наполненной тенями библиотеки, день совсем испортился, превратившись в промозглую, лишенную солнца серость. Внезапно хлынул дождь, забарабанив в оконные стекла, от порывов завывающего ветра ставни начали раскачиваться, с грохотом ударяясь о стену. Если низко стелющийся, гонимый ветром туман и являлся каким-то признаком, то солнце в этот день больше не покажется.