Вельяминовы.Дорога на восток.Книга вторая - Нелли Шульман

одной рубашке, и нажимала ему на грудь, пока он в себя не пришел. Дышала за него».

Миссис Бейкер покачала головой: «Я слышала, слуги шептались, не жилец мистер Меир».

Женщина отерла пальцем уголок глаза: «Жалко, хороший он хозяин был..., Лучший, на кого я

работала. Вежливый, подарки всегда делал, всем нам, на Рождество, хоть они его и не празднуют.

Бедная миссис Эстер, и сына потерять, и мужа… – миссис Бейкер вздохнула и решительно

добавила: «Хотя на все воля Божья, конечно».

-Так они никого нанимать и не будут, - грустно сказала Марта, допивая свой эль. «Если несчастье

такое».

Миссис Бейкер оглянулась и понизила голос: «Я тебя могу устроить в Белый Дом, поняла? Там

золовка моя работает, сестра мужа покойного».

Женщина покачала головой: «Она запила, бывает с ней такое. Я бы и сама пошла, - уборщица

вздохнула, - однако я кручусь, как белка в колесе, часа свободного нет. Я тебе ее паспорт принесу.

Вы обе ростом маленькие, а на остальное они и не смотрят. Только, - женщина подняла палец, -

четверть заработка мне!»

-А золовке вашей? - поинтересовалась Марта.

-С ней я поделюсь, - отмахнулась миссис Бейкер и крикнула: «Нам еще две кружечки!».

-Отлично, - подумала Марта, выходя из таверны под руку с уборщицей, - Конгресс в понедельник

собирается на особое заседание. За закрытыми дверями, как написали в газетах, Мэдисон все

время будет там, и Дэниел тоже. С Дэниелом я до этого поговорю. Скопирую те документы, что

найду в Белом Доме и уеду на озера. Может быть, удастся разыскать Меневу. Бедная Эстер,

бедный Меир - ребенка похоронить..., Упаси меня и Питера Господь от такого.

Она распрощалась с уборщицей. Взглянув на здание Капитолия, Марта сказала себе под нос:

«Даже если с Дэниелом ничего не получится - я попыталась».

Пахло цветущими липами. Марта, оказавшись на берегу Потомака, присев на зеленую траву,

посмотрела на запад.

-Им до океана еще идти и идти, - она прикусила зубами травинку. «Если я увижу Меневу,

постараюсь уговорить его бросить эту войну. У него сын растет, - она вспомнила строки из письма

Мирьям: «Менева забрал мальчика и увез к себе в горы, так что все в порядке».

Потомак лениво тек мимо, - широкий, серый. Марта поднялась, и какой-то парень с заваленной

лесом баржи, озорно крикнул: «Эй, красавица!»

-Это потому, что он лица моего не видит, - усмехнулась Марта и помахала рукой парню. Она

проводила глазами маленький американский флаг на корме и отчего-то вздохнула.

В гостиной мерно тикали часы. Натан покосился на Батшеву - девушка была в черном шелке,

бледная, с заплаканными, большими глазами. Они сидели на низких стульях. Гости, наклонившись

к ним, шептали соболезнования. В столовой были накрыты холодные закуски. Оттуда доносился

мерный шум голосов. «Теперь она пенсию будет получать, - подумал Натан, - и хорошую».

Он понял, что почти не знает невестку. Батшева была тихой, скромной, вышивала, читала книги, и

Натан привык относиться к ней, просто как к украшению особняка. Она рассказывала об

Иерусалиме и Святой Земле. Натан слушал с интересом, они с отцом всегда жертвовали на нужды,

как говорили в синагоге, «наших братьев в Земле Израиля». Ему почему-то приятно было думать,

что Батшева и ее семья - жили на их деньги.

Как-то раз Батшева, смущаясь, покраснев, заметила: «Кузен Натан, у нас есть и те, кто своим

трудом на хлеб зарабатывает. Мой отец, он хороший столяр, и еще он свитки Торы пишет…»

Меир тогда вздохнул, - они сидели за ужином: «Ты этого не помнишь, милая моя, ты тогда

родилась только. Мы предлагали раву Горовицу здесь остаться. Был бы раввином в Нью-Йорке,

или у нас, в столице…»

Батшева помолчала: «Папе без Иерусалима тяжело, дядя Меир. У нас гранатовое дерево в саду.

Оно цветет, каждую весну, в феврале. Папа всегда сидит на скамейке, и любуется им…»

Натан тогда незаметно поморщился: «Что за сантименты, понятно, что в Америке можно больше

денег заработать».

Он покосился на Батшеву и хмыкнул: «Все равно красавица, хоть и заплаканная». О покойной

невесте он не горевал - с Джудит они виделись всего два раза, и Натан успел забыть невысокую,

черноволосую девушку. Когда Мораг с Тедди приехали в Вашингтон, Натан боялся, что бывшая

любовница станет ему досаждать. Она только коротко поздоровалась. О ребенке речь не

заходила. Натан облегченно вздохнул: «Выкинула, наверное».

В гостиной было пусто, - все, кто пришел, уже собрались за столом. Натан, подняв голову,

посмотрев на высокую, резную дверь, почувствовал, как его глаза наполняются слезами. О брате

он не скорбел. Тот Хаим, с которым он вырос, был мертв давно, еще с тех пор, как родители

привезли из Цинциннати отвратительное, изуродованное создание. Натан тогда едва заставил

себя обнять брата. Он шаркал на костылях по дому, пил. Натан, вернувшись из прокуратуры,

заставал его в кабинете, в опиумном оцепенении, уставившегося в стену.

Как-то раз, превозмогая неприязнь, он попытался сказать: «Хаим, может быть, тебе не стоит

возвращаться в армию? Все же ранение…»

Они сидели в библиотеке. Брат, отхлебнув из стакана с виски, дернув одним из многих шрамов на

лице, только усмехнулся: «Тебе этого не понять. Не понять, что такое месть».

-Ты ведь даже стрелять не можешь, - упрямо продолжил Натан. Хаим, подставив ему стакан,

велел: «Еще!»

-Могу, - пьяно пробормотал он, выпив, утирая рукавом халата шрамы на месте губ. Один глаз

подмигнул ему. Хаим, неожиданно четко, сказал: «Жене со мной нравится, понятно?». Он

захохотал: «Я меткий стрелок. И с пистолетом тоже управлюсь».

Натан содрогнулся от отвращения: «Как она с ним жила, Господи…, Бедное дитя. Ничего, сейчас я

ее освобожу, она выйдет замуж…»

Он плакал не по брату - он плакал по отцу. Уже второй день дверь спальни была закрыта - мать все

время проводила там. Когда она выходила, Натан, глядя в усталые, черные глаза, ничего не

спрашивал, а только обнимал ее. Мать, гладя его, как в детстве, по голове, шептала: «Ничего,

ничего, сыночек, Господь милосерден».

Отец так и не пришел в сознание. Он лежал, подпертый подушками, бледный, с начавшей

отрастать, полуседой щетиной. Врачи говорили, что надежды нет. «Что вы хотите, - развел руками

доктор Тилтон, главный хирург армии, - сердце едва работает. Мистер Горовиц пожилой человек,

ему за пятьдесят, такое потрясение…»

Когда мать провожала врачей, Натан опустился на колени. Прижавшись щекой к холодной руке

отца, он попросил: «Папочка…, Не умирай, пожалуйста. Не надо, милый…»,

Отец даже не пошевелился. Натан поднялся к себе, наверх. Закрыв дверь, привалившись к ней

лбом, он заплакал. Натан плакал по своему детству, по тем вечерам, когда они с родителями

сидели у горящего камина, когда на подоконнике трепетали огоньки ханукальных свечей, и они

раскручивали волчок. Отец, улыбаясь, каждый вечер Хануки давал им тяжелые, серебряные

монетки. Они с Хаимом, по дороге в школу, заходили в лавку Гольдберга и покупали леденцы.

Натан плакал, вспоминая рассказы отца о Париже, и Амстердаме, о Карибах и о том, как ловили

шпионов во время войны за независимость.

-Если папа умрет, - твердо подумал Натан, - я никогда не оставлю мамочку. Напишу дяде Иосифу,

напишу в Иерусалим, тете Мирьям…, А потом всегда, всегда буду рядом с мамой.

Он все еще смотрел на дверь гостиной: «А ведь это отец и дядя Стивен убили Кинтейла. А Хаим не

смог Меневу убить. Да какой из меня военный, даже и пробовать не стоит мстить за брата. Тем

более, его не индейцы застрелили, а британские пограничники».

-Кузина, - он посмотрел на Батшеву, - давайте, горничная вам поднос принесет наверх, поешьте. На

вас же лица нет.

Батшева сглотнула и едва слышно ответила: «Спасибо, кузен Натан».

-Свободна, свободна…- повторяла она себе. «Господи, какое счастье. Осталось три месяца

подождать, и я стану женой Дэниела». Она даже не думала о болезни свекра. Принимая

соболезнования, опустив нежные веки, вытирая слезы, девушка представляла себя женой вице-

президента. «Я буду танцевать, - сказала себе Батшева, - буду пить шампанское, есть лобстеров.

Буду носить декольте. Я видела, как Мораг одевается, и другие дамы - тоже. Наконец-то».

Она видела себя и сына - русоволосого, похожего на Дэниела, - на зеленой лужайке у Белого Дома.

«Первая Леди, - шептала себе Батшева. «Господи, могла ли я подумать…»

Натан поднялся. Он с сожалением посмотрел на изящную, в траурной шляпе голову, на

сгорбленные, стройные плечи девушки, и вышел.