Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

На Украине мы прожили год. Здесь мы пережили Петлюру и, наконец, большевиков; я учился в 1-м классе Киевской II гимназии. Время было тревожное, по городу ездили красногвардейцы на грузовиках, производя аресты. У нас сделали обыск, у моего дяди, офицера, нашли много недозволенного большевиками, его арестовали. Моего папу не тронули, так как здесь, в Киеве, его не знали. Несмотря на хлопоты, дядю расстреляли. Это произошло за два дня до прихода добровольцев. Горе престарелой матери дяди, моей двоюродной бабушки, не знало границ; мне также было очень жаль дядю, которого я очень любил.

Приход добровольцев был восторженно встречен местным населением, крайне запуганным большевиками. На другой день бабушка моя благословила идти сражаться против большевиков второго своего сына, единственного, оставшегося у нее. Прощание было очень трогательным и произвело на меня большое впечатление, мать посылала сына мстить за брата. Дядя Леня, так звали его, был записан в один из передовых полков и на второй же месяц был убит.

Мы же в это время уже уехали в Крым, где жила мамина младшая сестра. В Киеве же на меня произвели большое впечатление похороны моего старшего двоюродного брата, также офицера, расстрелянного большевиками. Большевики разрешили матери похоронить его после больших хлопот одного их знакомого. Гроб был закрыт, и раскрыть его не позволяли, так как боялись, чтобы не увидели, по-видимому, изуродованный труп (двоюродный брат, как мы потом узнали, был сначала пытаем). Похороны эти произвели на меня такое впечатление, что долго после этого мне мерещился изуродованный труп.

В Крыму мы прожили вплоть до эвакуации, сначала в Алупке, а потом в Евпатории, где папа имел службу. Из Евпатории мы эвакуировались в 1921 году в Королевство СХС.

Уезжать из России было очень неприятно, точно чувствовалось, что в Россию мы вернемся уже не скоро. Казалось, что вместе с удалявшимся берегом Евпатории удаляется и моя прошлая жизнь, а впереди что-то неизвестное…

Долго смотрел я на берег, пока наконец мама не позвала меня в каюту. Когда я вышел после на палубу, берег казался узкой линией, на которой виднелись точки – дома.

На пароходе мы ехали в Константинополь, а оттуда в Белград.

Мальчик

Мои переживания от 1917 г. и до приезда в <Королевство> СХС

Из впечатлений 1917 г. я смогу привести только немногие, которые хорошо сохранились. Большинство же из них или совсем вытеснены новыми впечатлениями, или настолько забыты, что их вспомнить, не исказив на современный лад, не могу. Впечатления те со временем все больше и больше забываются, должно быть потому, что они становятся все менее и менее свойственны моему характеру. По-видимому, мое понимание вещей теперь и семь лет тому назад совершенно различны.

Когда случилась революция, мы жили на углу Морской улицы и Дворцовой площади. Первое мое впечатление о революции было вечером (мне почему-то запомнились некоторые подробности), у нас сидел не то прапорщик, не то поручик с немецкой фамилией – пили чай или обедали, не помню, но было уже темно. Взрослые говорили о каких-то выступлениях и беспорядках. Вдруг стали слышны выстрелы и стали проезжать под окнами автомобили с вооруженными людьми, которые что-то кричали и стреляли. Под нашим окном со стороны площади стоял патруль казаков, которые, в свою очередь, стреляли в автомобили. На меня это произвело впечатление совершенно новое, даже веселое. В самую суть дела я не вникал, так как и не понимал ее. Ни о каком свержении власти я и не думал, так как не знал, что ее можно свергнуть, а относился к этому приблизительно так же, как и ко всем празднествам и парадам, которые также можно было наблюдать из окна, только этот был занимательнее других, так как в нем еще и стреляли.

Первые беспорядки внесли много перемен в мою жизнь.

Девочка

Мои переживания с начала 1917 года

В феврале 1917 года я как-то, придя из гимназии, услышала от старших, что государь отрекся от престола, что в России революция. Второе я плохо поняла, но, что царь отрекся от престола, меня сильно поразило. Еще очень свежо было у меня воспоминание о приезде государя с наследником в наш город, и так страшно было, что он теперь уже не государь, не царь наш. Кто будет теперь вместо него, этот вопрос сильно меня занимал.

Первое время революции мало отразилось на нашей семейной жизни. Отец, приехав с фронта, снова уехал в Петроград, и мы снова остались одни с мамой. Помню только, что нас стали раньше отпускать из гимназии, стали заставлять писать по новому правописанию, что меня очень возмущало, немного позднее поднялся вопрос об отменении изучения Закона Божьего, он все-таки преподавался у нас по-прежнему. Водили нас всей гимназией на большую площадь, куда собирались все гимназии города и где на возвышении, затянутом красной материей, какие-то люди кричали что-то, отчаянно жестикулировали, из их речей я ничего не поняла, впрочем не только я, приготовишка, не поняла, но и другие вряд ли что поняли оттого, что слышны были только слова «свобода» и «товарищи». Все это было как-то странно непонятно для меня.

Дальше революция отразилась и на дальнейшей жизни. Не было дров, керосину, за хлебом приходилось стоять по целым суткам в очереди. Заниматься приходилось с лампадкой, которая трещала, мигала, брызгала на тетрадь. Помню, как-то мне никак не удавалось дописать какой-то французский рассказ, потому что масла не хватило в лампадке, я и искала по всем шкафам бутылку из-под масла и по капельке накапала в лампадку.

А потом, не знаю даже, в каком точно это было году, город был оккупирован немцами, положение жителей стало немного лучше, но вскоре начали наступать большевики, немцы ушли, город был взят боем. Потом еще брали петлюровцы, фронтовики, греки друг у друга, и англичане откуда-то явились. Разобраться в том, кто у кого брал город и кто с кем дерется, нельзя было. Не только я ничего не понимала, но и взрослые не знали точно, кто стреляет, откуда, кто наступает. Знаю только, что стрельба была ужасная, летали снаряды, свистели пули, трещали пулеметы, и ко всему этому гаму примешивалось гудение аэропланов, летавших над городом и бросавших бомбы сверху. Это было особенно жутко. И главное, кончился бой, и не знаешь совсем ничего, или снова придет кто-нибудь и станет бить по городу. А результаты этих боев! Нижние улицы, что ближе к Днепру, были все выжжены (стреляли какими-то зажигательными снарядами), жителей этих улиц сажали в амбары для хлеба, стоявшие на берегу, заперли их