Совдетство. Книга о светлом прошлом - Юрий Михайлович Поляков

вытоптанная до каменного блеска, вела к просвету в колючих дебрях. Я на ходу, не подумав, сорвал и съел сладкие, черные ягоды. На зубах заскрипела придорожная пыль, отдающая копотью. Отплевываясь, я осторожно скользнул в проход и все-таки слегка задел плечом шипастую ветку.

За зеленой стеной открывалось бескрайнее бирюзовое море. Там плавали, ныряли, плескались или просто мочили ноги пассажиры нашего поезда. Повсюду была разбросана наскоро снятая отпускная одежда. Белые войлочные шляпы с бахромой валялись на гальке, точно выброшенные волной медузы. Бледно-синие тела купающихся напоминали вареную курицу, что ждала нас на столике в купе. Чуть в стороне несколько цыганят, кудрявых и черных, как негритенок из фильма «Цирк», кувыркались в воде под надзором носатого дядьки с золотой серьгой в ухе.

Вдруг я увидел, как на сушу выходит девушка-паж! Белый купальник облепил ее почти взрослую грудь, более того – сквозь мокрую материю брезжил темный загадочный мысок. Я отвернулся, чтобы не встретиться с попутчицей взглядом, быстро продел плавки под штанину, завязал тесемки, легким движением скинул на гальку майку и шорты, разбежался, подняв руки над головой, резко оттолкнулся ногами от берега, изогнулся в полете и позорно плюхнулся брюхом на жесткую воду, обдав брызгами всех, включая Зою…

– Ну ты и комод, Тупася! – крикнул Башашкин мне вдогонку.

2. Имеющий глаза и уши

Не успел я проплыть и десяти метров, демонстрируя сомнительный баттерфляй, как поезд издал хриплые тревожные гудки, все засуетились и метнулись к насыпи, кто-то второпях искал одежду, брошенную на берегу, кто-то – сумки, кто-то – детей. Но многие выбежали окунуться в плавках и купальниках, даже полотенца не взяли: солнце-то в зените, и соленая влага высыхает мгновенно, приятно стягивая кожу. Возле узкого прохода в колючих кустах образовалась куча-мала. Галантный Башашкин долго пропускал вперед женщин с детьми, потом, наконец, пихнул в просвет меня и проломился следом. Проводники стояли у подножек, махали нам руками и ругались:

– Быстрей! Быстрей! Отстанете! Весь отпуск впереди, еще до одури накупаетесь!

Состав тем временем дернулся, заскрежетав. Люди, паникуя, хватались за поручни, подсаживали и подталкивали друг друга. Я оказался позади Зои и видел, как Михмат помог падчерице вскарабкаться по крутым железным ступеням, вдавил пятерню в ее круглую попку, обтянутую мокрым купальником. Она оглянулась на него со строгим недоумением. Он виновато пожал плечами. А поезд лязгнул буферами, тронулся и пополз, разгоняясь.

– Никого не забыли? – спросила Оксана, с грохотом опуская стальную секцию перед вагонной дверью.

– Вроде бы нет…

– Один мужик далеко заплыл. Не знаю, из какого вагона, – отдуваясь, сообщил Башашкин.

– Известно, – вмешался очкарик. – Наш сосед – Павел.

– Тю-ю… – всплеснула руками проводница. – Вот дуролом! Вещей-то у него много?

– Порядочно.

– Опять опись делать.

– Может, еще нагонит! – успокоил дядя Юра. – Бывает. Йод есть?

– Зеленка. В аптечке, – кивнула она. – А что такое?

– Чертовы колючки! – Через большой волосатый живот Батурина тянулась алая сочащаяся царапина.

– Ну пойдем, раненый, пойдем! – проводница поманила его за собой. – Помажу!

Я завернул в туалет, снял влажные плавки, выжал и с помощью пятерни причесался перед зеркалом: от морской воды волосы становятся жесткими и держат форму, а мне очень хотелось на прощание предстать перед синим взором Зои в достойном виде. Зачем? Не знаю. Когда я вышел из санузла, Башашкин как раз вывалился от проводницы, его живот пересекала изумрудная полоса, а лицо светилось взрослым озорством. Тетя Валя, отругав мужа за царапину, а меня за долгое отсутствие и влажные шорты, заставила нас съесть все, что было на столике.

– А то испортится! Здесь юг! – понукала она.

– Петр Агеевич не возвращался? – спросил я.

– Как провалился! Из купе боялась выйти из-за его магнитофона!

Потом, забравшись на верхнюю полку, я снова смотрел в окно. То удаляясь от моря, то приближаясь, мы ехали вдоль берега, тесно застроенного домиками из плоских камней, серых блоков или каких-то строительных отходов. Над зеленью садов поднимались шиферные и железные крыши, а вот дранкой, как у нас в Селищах, здесь жилье не покрывают. К небу тянулись огромные эвкалипты с голыми, словно костяными, стволами и узкими листьями, растущими пучками. Кое-где к пляжам спускались неказистые, наклоненные в одну сторону сосны с длинными, как у дикобразов, иглами. Все чаще попадались на глаза войлочные стволы пальм с кронами, похожими на огромные петушиные хвосты. Проплыла мимо белая колоннада.

– Гагра! – мечтательно вздохнула тетя Валя, глядя в окно.

– «О море в Гаграх, о пальмы в Гаграх! – пропел Башашкин. – Кто побывал, то не забудет никогда!..» Да здравствует отдых и вечная музыка!

Впереди нас ждало ласковое море, три с половиной недели южного счастья, не считая день приезда и день отъезда. У дяди Юры как военнослужащего отпуск тридцать суток и билеты бесплатные. А тете Вале в Главторфе за сверхурочную работу в выходные дни дали отгулы. Мы возвратимся в Москву только 31 августа, в воскресенье, а 1 сентября мне уже в школу. Надо загореть так, чтобы выглядеть самым черным в классе. Это вопрос принципа!

Батурины начали суетливо собираться, заранее готовя вещи на вынос. Страх забыть что-нибудь в купе присущ всем пассажирам, но у тети Вали он превратился в манию. Однажды, когда Башашкин еще сильно выпивал и в Новом Афоне его иногда вытаскивали из поезда вместе с багажом, мы забыли под сиденьем рюкзак со старой, прошлогодней, картошкой. Она вернулась в Москву, полежала там в камере забытых вещей, а потом с помощью жены Ашота Эммы, служившей проводницей, была все-таки доставлена назад в Новый Афон. Клубни проросли и напоминали оленьи головы с белыми рогами, я играл ветвистыми корнеплодами в «Бэмби». Эту книжку Лида читала мне четыре раза, мы вместе плакали над бедами осиротевшего олененка, а Тимофеич злился, считая, что она растит из меня «неженку» и «рыдальца».

– Юраша, переоденься и приготовь свои пожитки! – приказала тетя Валя.

Я подчинился, спрыгнул вниз и нагнулся: в нише под нижней полкой лежал мой фибровый чемоданчик, а в глубине, у самой стены, ждали своего часа завернутые в несколько газетных слоев две пики для подводной охоты, одна моя, вторая – подарок Ларику. Я выдвинул чемодан, откинул крышку и, поколебавшись, достал абстрактную рубашку, которую маман мне купила еще в прошлом году в «Детском мире». Сначала обновка казалась нелепой, я даже не взял ее тогда с собой на юг, а теперь она стала мне нравиться: веселенькая, как говорит бабушка Аня. Но я из нее почти вырос – еле в штаны заправляется. Стараясь не помять волосы, я