Совдетство. Книга о светлом прошлом - Юрий Михайлович Поляков

– Клавка еще злится?

– Почти уже нет.

– Понравилось им, как я тебя приодела?

– Все в восторге!

– Я так и думала. А ты как-то даже и не рад, что я тебе ласты купила! Последняя пара. Сынок, а что случилось? Ты плакал?

– Очень рад! Соринка в глаз попала. Все нормально. Спасибо, мамочка! – Я звонко поцеловал ее в щеку, чего давно уже не делал.

– Что это? Ужасно пахнет. Я же просила! Надо было сказать парикмахерше!

– Не успел… Она бесплатно. Да и вообще… день сегодня какой-то дурацкий.

– Это точно! Денег еле наскребла. Пришлось у Коровяковой занимать. Дала, но вся скривилась. Докторская колбаса прямо перед моим носом кончилась. Взяла тебе в дорогу «отдельной». Зато пойдешь первого сентября в новой форме! Славный он, этот Анатолий, обходительный, даже не скажешь, что продавец. Попросил мой телефон, будет звонить, если что-то на тебя или на Сашку завезут.

– Цветы он тебе подарил?

– Он. Я сначала брать не хотела, наотрез! Но потом… Зачем обижать человека?

Разговаривая, мы пересекли на зеленый свет Бакунинскую и шли по Рыкунову переулку.

– Где ценники? – озаботилась Лида.

– Здесь. – Я хлопнул по боковому карману куртки. – А на рубашку вот он на нитке, как ты просила.

– Дай оторванные – спрячу. Отцу ни слова, понял?

– И про цветы тоже? Ты с ними что сделаешь?

– В вазу поставлю… – Лида вынула из сумки и осторожно расправила синие вихры васильков.

– А Тимофеичу что скажешь?

– Скажу, понравились, вот и купила. Разве я не имею права себе цветы купить? – покраснела она.

– Имеешь. У нас равноправие, хотя все-таки обычно мужчины женщинам цветы дарят. Сама себе? Я бы не поверил.

– Да… отец может завестись. Ревнивый, как черт! Что делать? Не выбрасывать же. Красивый букет, правда?

– Очень! Я даже знаю, где Анатолий его взял. Давай скажем, это я тебе подарил!

– Еще сильней взбесится. Подумает, я тебя подговорила, и вообразит черт знает что!

Миновав перекресток, мы поравнялись с Шуриным домом, и меня осенило:

– Я знаю, что делать с букетом!

– Что?

– Потом скажу. Дай!

Лида с облегчением протянула мне синий снопик.

– Только по плитам в новой курточке не лазай! – предупредила она.

– Не волнуйся! Я теперь такой ерундой не занимаюсь.

Вздохнув, Лида, забрала у меня сумку и медленно пошла по переулку к нашему общежитию. Там у открытых ворот стоял на посту сутулый дядя Гриша, окутанный табачным облачком. Чуть дальше, слева на пустыре, виднелась «Победа», и автолюбитель Фомин снова чинил своего железного друга, скрывшись под капотом, точно дрессировщик в пасти бегемота. Небо чуть подернулось сиреневыми сумерками. Сплющенное алое солнце с трудом втискивалось в щель между дальними домами, отражаясь, и вспыхивало в окнах. Со стороны Пищекомбината веяло подгоревшей гречкой.

Держа в одной руке ласты, а в другой авоську и букетик, я проскользнул в пустой двор, поднялся на сырое крыльцо, еще пахнувшее ливнем, огляделся и втиснул стянутые нитками стебли васильков в верхнюю прорезь почтового ящика с наклейками «Пионерская правда» и «Советская Россия». Увы, одноклассница никогда, до конца жизни не догадается, от кого получила эти цветы. Уходя, я заметил, что после дождя распустились, упав на влажные планки ограды, золотые шары. А это значит – скоро осень и первого сентября я снова увижу Шуру…

2020–2021

Переделкино

Узник пятого волнореза. Роман

Пальмы Нового Афона.

Купола монастыря.

На нее смотрю влюбленно,

Ничего не говоря…

(Из первой тетради)

Часть первая. Дикари

1. Поцелуй соленых губ

Утром началось Черное море. Издали оно казалось мне то небом, голубеющим между горами, то полем незабудок, то россыпями стекла, сияющего на солнце. Вскоре поезд пошел по самому берегу, и стало видно, как прозрачные волны набегают на крупную мокрую гальку, а потом, отпрянув, обнажают камни, поросшие буро-зелеными гривами.

Тепловоз сбавил скорость, огибая лукоморье: наверное, машинист боялся не вписаться в поворот и соскочить с рельсов. Наше купе как раз в середине состава. Я высунулся наружу, подставив лицо встречным порывам, и увидел весь выгнувшийся дугой зеленый поезд «Москва – Сухуми». В последнем вагоне, даже не плацкартном, а совсем уж общем, ехал, как предупредила проводница Оксана, табор: из окон развевались цветастые тряпки, которые цыгане постирали в туалете и теперь сушили на ветру. Тетя Валя всю дорогу не выпускала из рук свой лаковый ридикюль, с ужасом вспоминая дорожные кражи прошлых лет. Из ее страшных рассказов получалось, что редкий пассажир добирается до места отдыха, сохранив отпускные деньги.

Справа в окне показался переполненный пляж санатория. На темных бетонных волнорезах, редкой гребенкой уходивших в бирюзовую воду, стояли шоколадные люди, они махали нам руками и панамами. На деревянной вышке, вроде стремянки, сидел спасатель в сомбреро и ругал через рупор тех, кто заплыл слишком далеко:

– Вернитесь немедленно за буйки! Повторяю…

Но его никто не слушался. На море люди, даже военные, совершенно забывают о дисциплине. Между неказистыми телами, тесно загорающими на деревянных топчанах и расстеленных полотенцах, почти не было видно серой гальки. Тысячи трудящихся из разных уголков огромного Советского Союза съехались сюда, на юг, и впритык разлеглись вдоль извилистого берега.

А слева мелькнули белые корпуса с дорическими колоннами – их мы проходили в пятом классе. Постройки лепились к зеленым покатым горам. Дверь купе не закрывали даже на ночь для живительного сквозняка, и я мог наблюдать не только летучие пейзажи по обеим сторонам поезда, но и отслеживать тех, кто шастал туда-сюда по шаткому вагонному коридору. Девушка-паж давно что-то не проходила…

– Предлагали же мне путевку от ВЦСПС, – грустно сказала тетя Валя. – На всем готовом!

– Ну и взяла бы! – мечтательно отозвался дядя Юра. – Я бы в военный санаторий махнул…

– Ага, и запил бы!

– Ну, Валюш!

– Иди к черту, Башашкин! Знаю, что говорю!

Страстный футбольный болельщик, он получил прозвище из-за преклонения перед знаменитым центральным защитником ЦСКА Толей Башашкиным, прославившимся своими длинными пасами. Кличка так прилипла, что даже начальник оркестра, где служил барабанщиком дядя Юра, звал его в сердцах не сержантом Батуриным, как положено, а «этим чертовым Башашкиным».

Я снова выглянул в окно. Там тянулся дикий берег с выброшенными штормом корягами и черными пятнами кострищ. Вдоль воды, с опаской поглядывая на грохочущие вагоны, ковыляли бакланы, смахивающие на серых гусей с короткими шеями.