Совдетство. Книга о светлом прошлом - Юрий Михайлович Поляков

какой-то незнакомый круглолицый парубок с кружком волос на самой макушке, как у кузнеца Вакулы в фильме «Вечера на хуторе близ Диканьки». Ужас! По-всякому меня в жизни оболванивали, но таким идиотом я еще никогда не выглядел! Пока я приходил в себя, прикидывая, как, вернувшись домой, срежу ножницами эту волосяную тюбетейку, парикмахерша схватила пульверизатор, пискнула несколько раз «грушей» и пустила в меня удушливое одеколонное облако.

– Не-ет… – взмолился я чуть не плача, но было поздно.

– В чем дело? – удивилась она, продолжая орошать мою несчастную голову.

– У меня только шестнадцать копеек!

– Ничего страшного! Четыре копейки в следующий раз отдашь. От такого красавца должно хорошо пахнуть. Женщина носом любит!

И это они называют «хорошо пахнуть»? Карбид, пузырящийся в луже, воняет гораздо приятнее. Срочно в душ, на Маргариновый завод, смыть с себя всю это гадость соапстоком!

Мастерица, как фокусник, рывком сняла с меня простынку и сухим помазком вымела, шекоча шею, мелкие колющиеся волоски из-под воротника.

– Вот и все! Будь здоров – не кашляй!

Я встал с кресла, вокруг на полу клочками лежали мои опавшие кудри, словно здесь насмерть подрались две болонки.

– Ну, шагай! Не грусти! Все девчонки теперь твои!

Что она понимает? Когда Шура Казакова лечилась в «лесной школе», Андрюха Калгашников зазвал меня как-то к себе во двор, что за кинотеатром «Новатор». Мы играли в казаки-разбойники. Среди «разбойниц» была девочка по имени Мила, и мне сразу захотелось поймать именно ее, что я вскоре и сделал. Стараясь вырваться, она смахнула с меня ушанку и громко, обидно засмеялась. Я не придал этому значения, хотя тоже накануне постригся. Дня через два на перемене мы обсуждали с Андрюхой поход в «Новатор» на «Седьмое путешествие Синдбада-морехода», и я словно бы невзначай спросил:

– Как там Мила?

– Нормально.

– Про меня ничего не говорила?

– Говорила. Сказала: когда сняла с тебя шапку, сразу поняла, что ты дурак…

Я покорно положил на полку шестнадцать копеек, встал и побрел к выходу.

– Курточку с авоськой не забудь, боксер! – вдогонку крикнула парикмахерша. – Следующий!

Навстречу, чтобы сменить меня в кресле, двигался тихий покорный мальчуган, он шел почти военным шагом, как суворовец, даже с отмашкой, будто на отрядном смотре. Его веснушчатое лицо выражало ту высшую степень послушания, после которой следует летаргический сон. И только по клетчатым штанишкам да кудрям я узнал в этом механизированном ребенке недавнего буйного вождя краснокожих. Пацана конвоировала рослая мамаша, улыбчивая особа с безжалостным взглядом Анидаг из «Королевства кривых зеркал».

– Будешь озорничать, Котик, тебя так же подстригут, как этого дурачка с чердачка! – проворковала она сыну, а на мастерицу рявкнула: – Немедленно проветрить помещение! Это у вас тут что – «Шипр» или иприт?

– Так точно! – испугалась парикмахерша.

30. Букет васильков

Я еще раз посмотрел на себя в зеркало: это даже не смехотура… Это кошмар! Поджигатели войны в «Крокодиле» лучше выглядят! В таком виде выходить на улицу никак нельзя. Засмеют. Шайками закидают. Лучше бы я постригся «под Котовского»! А на вопрос зачем – можно намекнуть на трагическую необходимость, вроде стригущего лишая, из-за него волосы облетают с головы, как пух с одуванчика. Мой друг Козловский расчесал над ухом проплешинку, заметили, забили тревогу, повезли беднягу в Домодедово, а всеобщую любимицу Альму, попавшую под подозрение, объявили разносчицей и чуть не усыпили… Это, конечно, не смертельный столбняк (им нас постоянно пугают, заставляя с каждой ссадиной мчаться в медпункт), но тоже весьма уважаемое в народе заболевание.

Я пожалел, что в «Детском мире» отказался от нопасаранки с кисточкой. Уж лучше пилотка, чем эта волосяная блямба на макушке! Выхода нет: чтобы не позориться перед прохожими, надо сделать шапочку из газеты. Однако журнальный столик, на нем посетители оставляют прочитанные номера, как назло, пустовал.

Зато трое граждан, развернув во всю ширь потрескивающие полосы, читали: один – «Правду», второй – «Труд», третий – «Известия». Из траурных рамок строго и одинаково смотрели три покойных маршала, все сплошь в тяжелой чешуе наград. С такой парадной сбруей Рокоссовский, наверное, не смог бы, как и средневековый рыцарь без помощи оруженосца, сесть на коня. А нашим заслуженным полководцам в подобных случаях на выручку приходили ординарцы, они так, видимо, и называются, потому что без их помощи командир, надевший весь свой «иконостас», шагу ступить не сможет…

Тут я заметил, что маршал Победы тоже подстрижен «под бокс», но ему эта прическа, в отличие от меня, очень идет, сообщая дополнительную мужественность. Наверное, если бы у меня на груди висела хотя бы одна медаль «За отвагу», никто на улице не обратил бы внимание на мою шевелюру: все гадали бы, откуда у школьника боевая награда? Может, он – то есть я – пустил под откос фашистский состав, как Валя Котик, или взорвал гранатой себя и фашистов, как Саша Бородулин. Но война давно кончилась, и медаль в наши мирные времена не заслужишь. Разве что – за образцовое окончание школы. Но судя по Вовке Петрыкину, дело это тоже ненадежное.

Тем временем послышалось кряхтение, и бровастый старик с орденскими планками на летнем пиджаке сложил «Правду», убрал ее в карман и погладил по белобрысой голове бледную внучку, беззвучно томившуюся в очереди.

– М-да-а, уходят титаны… – задумчиво сказал ветеран прокуренным басом. – Кто в бой поведет, если что?

– Думаете, может дойти и до этого? – опасливо выглянул из-за развернутого «Труда» отец укрощенного вождя краснокожих.

– А что тут думать! Вот, в «Правде» пишут, – дед хлопнул себя по карману, – на границе ФРГ и Чехословакии нашли большой склад оружия. Готовят, гады, контрреволюцию. Они давно к чехословакам примериваются…

– Да вроде бы там укрепили руководство? – засомневался папаша. – Дубчек вот в Москву прилетал.

– А толку? Поздно мы с Новотным спохватились! Ох, поздно! – послышался из-за «Известий» гортанный кавказский голос. – Еще когда Сланского при Сталине убирали, надо было глубже копать и под корень рубить!

– Куда уж глубже! А Дубчек, мне кажется, – твердый коммунист! – возразил родитель, шурша «Трудом».

– Когда кажется, креститься надо! Дубчек – такой же скрытый троцкист, как и Сланский! – проскрежетал ветеран.

– Сталин бы такого безобразия не потерпел! Вах! Распустились они там, а еще соцлагерь называются! Тенгиз, не озорничай!

«Известия» с шумом легли на стол, и рыжий грузин с носом, начинающимся сразу из-под челки, погрозил пальцем пухлому черноглазому мальчику, пытавшемуся джигитовать на деревянном коне.

– Правильно, кацо! – поддержал ветеран. – Этот Дубчек всех еще удивит. Я там воевал, Прагу брал. Гнилой народец. За пиво с кнедликами мать родную продадут.

– Можно? – Я осторожно протянул руку к «Известиям».

– Нельзя!