Совдетство. Книга о светлом прошлом - Юрий Михайлович Поляков

– Молодец, паренек, прессой интересуешься! – похвалил меня дед. – Но читать надо только «Правду». В других газетах все то же самое: тех же щей пожиже влей! Понял?

– Понял!

– Бери, мальчуган, просвещайся! – И он, достав из кармана, щедро протянул мне свою газету с двумя орденами, нарисованными рядом с названием.

– Спасибо!

– На здоровье!

Я, выскочив из парикмахерской, свернул в ближайшую подворотню, длинная и темная, точно тоннель, она вела к светлой прогалине, зажатой между бревенчатыми и кирпичными стенами. Двор зарос травой и высокими кустами с крапчатыми стеблями, кисленькими на вкус, особенно весной. На круглой клумбе, обложенной наклонными кирпичами, цвели георгины, фиолетовые, как фантики от леденцов «Космос». В цветах, урча, рылись мохнатые шмели, отяжелевшие от нектара.

Здесь, как и во всех дворах, имелся доминошный стол с лавками. Расправив газету, я принялся за работу: тут самое главное – правильно загнуть края, иначе треуголка развалится прямо на голове. Дядя Коля умеет складывать шесть фасонов, я пока – только два: наполеоновскую, с длинными концами, и квадратную, поменьше. Ее-то мне с третьей попытки и удалось смастерить. Нахлобучив шапку до бровей и нацепив для полной неузнаваемости темные очки, я повернулся, чтобы идти на улицу, но услышал над собой грубый смех:

– Пацан, а волына-то у тебя есть?

В окне второго этажа, просунувшись между цветочными горшками, дымил папиросой краснолицый мужик. На его голой груди я рассмотрел синюю наколку: церковь с бесчисленным количеством куполов.

– Какая «волына»? Зачем?

– Как зачем? – ржал татуированный. – Ты же сберкассу наладился брать или как? Верка, иди-ка сюда, у нас тут гангстер в кустах на дело собирается!

– Да ну тебя! – В окне появилась окатистая женщина в комбинашке на тонких бретельках. – Точно! Вот клоун-то!

На голове у нее сверкали металлические бигуди, а в накрашенных губах – чадила папироса.

«Нет, нет, нет! – Я стремглав выскочил со двора, чувствуя приступ неведомого недуга. – Еще теперь и это! За что?»

Если недавно я мечтал встретить хоть кого-то из знакомых, то теперь больше всего на свете мне хотелось стать невидимым и проскользнуть домой никем не замеченным. Я решил пробираться не людной Бакунинской, а прошмыгнуть по тихой улице Энгельса до перекрестка, а там несколько шагов по переулку, больше похожему на проходной двор, и рукой подать до нашего Рыкунова.

Поравнявшись с универмагом, я мельком глянул на свое отражение в витрине, ужаснулся, поправил шапочку, поднял воротник куртки и устремился вперед, опасливо косясь на ширинку техасов, напоминающую асфальт, приподнятый неумолимо растущим шампиньоном.

А ведь точно: на гангстера я и похож! Недавно все общежитие обсуждало статью в «Вечерке» про двух студентов-стиляг. Мерзавцы купили в «Детском мире» пластмассовые пистолеты, похожие на настоящие, и стали грабить в темных подворотнях прохожих, уверенных, что им угрожают настоящим огнестрельным оружием. Так продолжалось долго, преступники привыкли к безнаказанности, праздной и роскошной жизни. Однажды они гуляли в ресторане, им не хватило денег расплатиться, стиляги отдали официанту в залог часы, а сами в темном переулке остановили первую попавшуюся жертву, оказавшуюся по иронии судьбы их однокурсницей. По уму, им бы прикинуться, будто это – глупый розыгрыш, но они растерялись, сдрейфили, стали умолять девушку, чтобы она их не выдавала, но та гордо ответила: «Завтра же пойду в комитет комсомола и все расскажу про вас!» И негодяи задушили несчастную ее же шелковым шарфиком. Их вскоре, конечно, разоблачили, арестовали и приговорили к расстрелу, хотя они плакали на суде, моля о пощаде, а их матери писали самому Брежневу. Бесполезно: приговор был приведен в исполнение. А министерству игрушечной промышленности строго-настрого запретили впредь выпускать детские пистолеты, похожие на настоящие…

Глядя вниз, я не сразу заметил шагающие мне навстречу загорелые девчачьи ноги в белых носочках и красных туфельках с ремешками. На круглых, очень знакомых коленках виднелась розовая кожица недавно заживших ссадин. Я вскинулся и помертвел: прямо на меня шла Казакова – собственной персоной. В руке она держала эскимо на палочке, и ее лицо выражало полное жизненное счастье. Зеленые глаза лучились, а золотые волосы, собранные в два хвостика, подпрыгивали при ходьбе, касаясь острых плеч. На Шуре было короткое розовое платьице в горошек. Улыбаясь, одноклассница смотрела на меня в упор.

Это – конец! Сейчас она узнает меня, захохочет, смахнет с моей макушки газетную шапку-невидимку и сразу поймет, что я – дурак! А если еще заметит «шампиньон», то между нами все будет кончено навсегда, ведь объяснить ей эту глупейшую болезнь, неведомую даже журналу «Здоровье», обычными словами никак невозможно.

Но девочка моей мечты вдруг болезненно сморщила носик, почуяв, наверное, жуткий «иприт» (кстати, что это такое?), которым меня окатила парикмахерша. Шура резко свернула в сторону, не поняв, кого встретила на своем пути, и скрылась в дверях универмага.

Не знаю, как другие, а я, прежде чем заплакать, сначала ощущаю в горле какую-то болезненную щекотку. Слезы на глазах выступают потом, и весь мир вокруг расплывается, будто акварель на промокашке. Плачу я беззвучно, и бабушка Аня считает это признаком слабости организма, изнуренного малокровием. На самом деле громко рыдать – неприлично, особенно мужчинам.

На перекрестке я заметил, что «шампиньон» пропал как не было. Наверное, от испуга и огорчения. Хорошо бы – навсегда!

…Дожидаясь зеленого света, чтобы перейти Бакунинскую улицу, я увидел мечтательно-рассеянную Лиду. Она вышла из гастронома с покупками. В правой руке маман тащила сумку с продуктами, в левой – перетянутый шпагатом пухлый сверток с моей новой школьной формой, а под мышкой сжимала черные безразмерные ласты, о каких я мечтал. Кроме того, из сумки выглядывал уже знакомый букетик васильков, туго обмотанный черной ниткой. И вдруг я понял, что моя мама такая же красивая и загадочная, как Шура Казакова.

Подойдя к светофору, Лида заметила меня не сразу, а когда узнала, ее глаза округлились от удивления. Она открыла рот, чтобы спросить, но слов не нашла. Я бросился навстречу, выхватив у нее из рук тяжелую сумку и ласты, испускавшие восхитительный запах молодой резины:

– Я помогу! Спасибо, мамочка!

– П-п-пожалуйста. – Лида наконец обрела дар речи. – А это еще что такое? – Она кивнула на газетную шапку.

– От солнца, – соврал я и отвел глаза.

– Ну-ка, покажи!

– Что?

– Сам знаешь! – Маман сняла с меня бумажный картуз и всхлипнула. – Веселенькая прическа. Мы же вроде договорились: «под скобочку»?

– Знаешь, для юга лучше «полубокс».

– Кто сказал?

– Парикмахерша.

– Ясно. Им бы только ножницами не работать. А очки откуда?

– Дядя Юра подарил, – почти не соврал я. – Все тебя за желатин благодарили.

– На Чешиху успел?