Совдетство. Книга о светлом прошлом - Юрий Михайлович Поляков

чтобы не создавать затор, перетащили вещи из тамбура на платформу. Тетя Валя, раза три пересчитав «места», бросилась целоваться с Нинон, не выпуская при этом из вида наш багаж, так как из последнего вагона выпрыгнули и рассыпались по перрону шустрые цыганята. В сутолоке встреч и проводов человека легче всего обокрасть. С напряженной вежливостью дождавшись, пока мы сгрузимся, сошли на перрон и расфуфыренные Аникины с чемоданами, одинаковыми по фасону, но разными по размеру, точно накомодные слоники.

– Илларион, ититская сила, ты теперь чистый абрек! – Дядя Юра хлопнул моего друга по плечу и потрепал по волосам. – Девок еще не крадешь?

– Бывает! – поиграл бровями Ларик.

– Тех, что плохо лежат, не бери! Понял? – посоветовал Башашкин.

– Что? А-а-а… Ну ты… ты… комик жизни! – не сразу понял каламбур начинающий абрек.

А Батурин уже повернулся к Нинон и широко раскинул объятия, отчего рубашка разошлась, обнажив зеленую царапину на обширном животе.

– Ну, здорово, казачка! Почеломкаемся?

Пока они обнимались и целовались, тетя Валя шуганула вороватого цыганенка, слишком близко подошедшего к нашим сумкам.

– А это еще что такое? – удивилась Нинон, отстраняясь и поправляя вафельное полотенце, сложенное и засунутое в лифчик под правую грудь. – Где ободрался?

– Рана любви! Валька к проводнице приревновала! – засмеялся Башашкин и кивнул на Оксану, которая в этот момент взбиралась по крутым ступенькам вагона, демонстрируя увесистый тыл.

– Смотри – не балуй! – засмеялась хозяйка, оценив юмор.

– Куда уж нам… Как Сандро?

– Сам увидишь. – вздохнула она.

Ларик тем временем критически осмотрел меня с ног до головы, подошел вплотную, с огорчением убедился, что на полголовы ниже, и произнес непривычным баском:

– Ну ты, Юрастый, и вымахал! – Вместо рукопожатия он звонко шлепнул по моей протянутой ладони, как в фильме «Кавказская пленница». – Чистый бамбук!

– Ты тоже… подрос…

– Да, я теперь не тот, не тот! – загадочно произнес мой приятель, шевеля пятерней в кармане затрепанных шортов. – Ты чего так вырядился?

– Чтобы не мялось, – повторил я удобный ответ.

– А-а-а… Ты уже харился?

– Н-нет, – промычал я, краснея от неприличного слова.

– Зря! Туда, сюда, обратно, тебе и мне приятно.

– Качели! – Эту пионерскую загадку я в прошлом году привез сюда из лагеря «Дружба». – Смотри-ка, не забыл!

– А где же пики? – нахмурился Ларик.

– Пики? Пики! Забыл! – воскликнул я. – В купе остались.

– Эх ты, Тупася! – укоризненно покачала головой тетя Валя. – Я же тебя спрашивала! Беги, а то в Сухум уедут.

Вспотев от ужаса, я метнулся в вагон, чуть не сбив с ног проводницу, собиравшую грязное постельное белье, влетел в наше опустевшее, сразу ставшее незнакомым купе, пал на колени, нашарив в нише у стены два гарпуна, обернутые в несколько газет и перетянутые шпагатом. Пики еще весной из сверхпрочной стальной проволоки смастерил на заводе для меня Тимофеич, специально заточив и зазубрив их на станке. Но это только полдела, самое трудное – вынести что-то с оборонного предприятия, однако спирт, сэкономленный от протирки контактов, творит чудеса.

Батурины не раз списывались с тетей Ниной, уточняя время нашего приезда – из-за «плавающего» отпуска дяди Юры: в тот год в Москву повадились разные главы дружественных держав, и Образцовый оркестр Московского военного округа, где служил Башашкин, буквально дневал и ночевал в аэропорту Шереметьево. Тетка по моей просьбе передавала Ларику приветы, подтверждая, что я везу ему в подарок настоящую, заводскую пику для подводной охоты, ведь в конце декабря он прислал мне обещанную посылку. Тимофеич, поддев стамеской, снял с фанерного ящичка крышку, на которой химическим карандашом был выведен наш адрес. И хотя вместо «Балакиревского переулка» там значился какой-то «Балакаревский», ценный груз все равно дошел до нашего почтового отделения. Внутри оказались переложенные ветками лаврушки желтые, как цыплята, мандарины. Комната сразу же наполнилась пронзительным южным ароматом, и он, смешавшись с хвойным запахом наряженной елки, согрел сердце щемящей радостью Нового года.

Поезд содрогнулся и тронулся, белые колонны вокзала медленно двинулись назад. Оксана, ругаясь, не опускала железный порог, ждала, пока я торопливо спрыгну с подножки на уплывающую платформу. Она обозвала меня вдогонку Машей-растеряшей и хотела уже опустить металлическую секцию, прикрывавшую ступени, чтобы захлопнуть дверь, как вдруг на перроне показался здоровенный мужик в плавках. Он бежал, размахивая руками, и кричал:

– Стойте! Я успел! Стойте! Я успел! Не закрывай!

Это был Паша из Зоиного купе, отставший во время купания. Догонять поезд ему пришлось, видимо, на попутке, пузатый водитель – тоже в кепке-аэродроме – трусил следом, чтобы получить причитающуюся плату, ведь денег с собой у ротозея-курортника, конечно же, не было. Я подумал, неплохо бы делать в плавках специальный непромокаемый кармашек на молнии для таких вот внезапных случаев. Наверняка нечто подобное давно изобрели, чтобы, например, засылая под водой к врагам разведчиков, не подмочить поддельные документы. Но Башашкин говорит, что с товарами для населения у нас беда, и если бы космические корабли строили так же, как шьют костюмы на Можайской фабрике, то Гагарин никогда бы не полетел в космос.

Голый Паша на ходу вскочил в тамбур, обнял Оксану и через мгновение выбросил в окно скомканную купюру, подхваченную на лету шофером.

– Спасибо, генацвале!

А пыльные зеленые вагоны с узкими белыми табличками «Москва – Сухуми» шли мимо, гремя, шатаясь, набирая скорость и обдавая запахами смазки, угольной гари от «титанов» и зловонием туалетов, выбрасывающих нечистоты на рельсы, но только на перегонах, вдали от станций. В детстве меня очень волновала судьба этих дорожных отходов. Спуская нажатием педали воду и глядя, как в отверстии мелькают шпалы, я всякий раз огорчался, ведь даже палочку от эскимо меня учили отправлять в урну, а тут… Но Лида, свято верившая в мудрость нашего родного государства, успокаивала, что следом за составами идут специальные команды, и они особыми совками подбирают нечистоты в бочки на колесах, а потом сдают ценное сырье на завод, производящий удобрения для сельского хозяйства.

– Ага, подбирают, – хмыкал отец, слушая эти прекрасные рассказы. – Природа-матушка и подбирает. Жуки-навозники на что?

– Миша, не порть мне ребенка!

– Это ты его своим враньем портишь!

Размахивая пиками, я поспешил к своим. Тучный грузин в кепке-аэродроме все еще созывал тех, кому предстояло ехать в «Апсны». Фетюк суетился, предлагая, поднести багаж к автобусу. Гога с ленивым интересом оглядывал приезжих, особенно молодых женщин. Аникины стояли чуть в стороне, привлекая взгляды своими новыми, ярко-синими джинсами. На широких кожаных лямках, пришитых сзади к поясу, виднелись буквы «Lee». У мамаши Вилли (чудное имя!) штаны были какого-то невероятного размера, по сравнению с ней даже могучая проводница Оксана выглядела