Совдетство. Книга о светлом прошлом - Юрий Михайлович Поляков

– Всю жизнь мечтал!

Когда мы дошли до конца низкой платформы, обрывавшейся прямо посреди путей, сзади послышались рыдающие вопли. Растрепанная пассажирка металась между колоннами, размахивая открытой сумкой, из накрашенного рта, ставшего квадратным, как довоенный репродуктор, несся нарастающий вой:

– Обокра-а-али! Все деньги вытащи-и-или! О-о-ой, куда ж мне теперь, лю-ю-ди до-о-обрые?!

К ней скучающей походкой уже направился милиционер. Он был, как и все местные постовые, в белой форменной рубахе с короткими рукавами и невероятной фуражке размером, наверное, с зонтик от солнца.

– Цыгане! – с угрюмым удовлетворением определила тетя Валя и снова проверила свой ридикюль.

– Редкий день кого-нибудь не обносят, – вздохнула Нинон. – Такой вот народ рукастый! Я деньги всегда к лифчику изнутри булавкой пристегиваю. От греха!

Не зря, выходит, цыганята кривлялись и строили рожи, они смеялись над нашей доверчивостью, а ведь сами всю дорогу ходили по вагонам, плакались, попрошайничали, предлагали погадать, и люди из сочувствия угощали их конфетами, фруктами, даже куриными ножками. Мне пришла в голову мысль: хорошо бы создать где-нибудь охраняемый район, чтобы там приучать их к усидчивому труду и честности. Я на ходу поделился этим соображением с дядей Юрой.

– Отличная идея, племяш! У тебя не голова, а Дом Советов! – похвалил он, отдуваясь, – Можно в Биробиджан их отправить, по соседству с евреями. Два сапога – пара.

– А кто такой Засядько?

– О, это легендарный мужик, начальник шахты на Донбассе!

И Башашкин, пыхтя от натуги, рассказал такую историю. Сталину кто-то доложил, что Засядько пьянствует на работе. Вождь вызвал его в Кремль, вроде бы для отчета, и между делом наполнил стакан водкой. Тот поблагодарил, выпил не морщась и продолжил доклад. Хозяин минут через десять налил ему еще, шахтер хряпнул, рукавом занюхал и дальше рапортует. Такая же история вышла и с третьим стаканом. Генералиссимус начал сердиться, шевелить усами, мол, правду сказали: тот еще бухальщик! Но когда он хотел налить ему в четвертый раз, тот накрыл посуду ладонью и строго молвил:

– Это лишнее, Иосиф Виссарионович, отец родной! Засядько меру знает.

Вождь засмеялся, хлопнул его по плечу, наградил орденом Ленина и отпустил восвояси.

– Засядько-то меру знает, – ехидно заметила Батурина, чутко слушая наш разговор. – Не то что некоторые…

– Вот так, тезка, и живут лишенцы, – вздохнул Башашкин.

– А кто такие лишенцы?

– Как-нибудь расскажу.

4. Семья Суликошвили

Перешагивая через рельсы, мы перебрались по растрескавшимся шпалам и замусоренной щебенке на каменистую тропу, именуемую Привокзальной улицей. Она тянется между железной дорогой и частным сектором. Дома тесными уступами поднимаются по косогору, теряясь в густой зелени. Среди них попадаются старинные сакли, сложенные из плоских желтых камней, но есть и новые сооружения из серых самодельных блоков. Некоторые халабуды слеплены из десятка пристроек, прилаженных неведомо уже к чему и сделанных непонятно из чего. Над буйной растительностью торчат иной раз только крыши, серые шиферные или железные, выкрашенные в самые разные цвета, но чаще в темно-коричневый. Только трехэтажный особняк Мурмана смотрится настоящим дворцом, возвышаясь над всеми, словно орлиное гнездо. Широкую террасу окаймляет балюстрада, а кровля сияет чешуей, похожей на металл, из которого делают самолеты. Нинон называет его «дом под бляхой».

Справа, вдоль дорожки, тянется канава, куда, судя по запаху, смываются дождями все местные нечистоты. В кустах, треща ветвями, пасутся местные коровы, рыжие, мелкие, размером с теленка, не то что великанша Дочка у нас в Селищах. Но молоко они дают жирное и вкусное, как сливки, хотя жрут все, что попадается, даже газеты.

Рекс весело бежал впереди, словно показывая дорогу на случай, если за год мы забыли, куда идти. Изредка пес останавливался, обнюхивал камень или корявый ствол, задирал ногу, а потом оглядывался на нас, мол, не отставайте, и мчался дальше, распластав по ветру длинные мохнатые уши – если присмотреться, рваные по краям. Это следы от дроби: до болезни Сандро любил поохотиться. Двустволка с курчавыми курками досталась ему от отца и стоила столько, что можно взамен купить мотоцикл. Но как человек нервный и нетерпеливый, Суликошвили-старший, боясь упустить поднятых уток, палил обычно, едва те взлетят, поэтому иногда свинцовая дробь доставалась бедному псу, мчавшемуся впереди. Башашкин так и звал его Рекс – РваныеУши.

Мы шли к цели не торопясь, останавливались, встряхивали затекшие от тяжести руки. Я, отдыхая, огляделся: тут за год ничего не изменилось, все по-старому и так же останется, когда я выйду на пенсию или даже умру: над городом поднимается Иверская со старинной башней, похожей на гнилой зуб. У подножия двугорбой Афонской горы сгрудились мрачные, без крестов, купола бывшего монастыря, там теперь турбаза и танцплощадка. Где-то на вершине, которую местные зовут Акуй, притаился паровозик, я не первый год хочу на него посмотреть, но что-то не складывается.

– Нин, как Сандро? – спросила тетя Валя, взваливая на плечо две сумки, связанные веревкой.

– Хуже некуда. В Сухуме лежит, в больнице. Может, отпустят сегодня с вами повидаться. Очень хотел! – грустно ответила она и снова поправила вафельное полотенце, подложенное под грудь.

Тетя Валя что-то спросила у нее на ухо, та кивнула и сокрушенно развела руками:

– Мне двух дармоедов достаточно. Чем кормить-то? Со стройкой в долги по уши влезла. Сам-то плох, по инвалидности копейки получает. Я на Госдаче через день убираюсь – тоже кот наплакал. Если бы не отдыхающие да мандарины, хоть в кулак свисти.

– Не так уж он и плох, как я погляжу! – хохотнул дядя Юра.

– Дурацкое дело нехитрое! – поморщилась наша хозяйка. – Пошли, а то к вечеру не дойдем!

Наконец мы добрались до начала улицы Орджоникидзе. Она, извиваясь, уходила вглубь частного сектора, а потом снова выныривала на Привокзальную тропу. Суликошвили жили в самом конце этой длинной узкой загогулины, названной почему-то в честь легендарного наркома Серго. Тащиться с поклажей кружным путем, петляя, да еще перебираясь по узким мостикам, перекинутым через речку, не имело смысла, и мы, как обычно, пошли дальше вдоль канавы.

Навстречу из проулка выехал на велосипеде усатый абхаз. На нем была синяя форменная рубаха и фуражка, тоже огромная. Правую брючину он прихватил бельевой прищепкой, чтобы не попала между зубцами и цепью. Я на такой случай предпочитаю железные «крокодильчики» для штор: надежней и не так бросаются в глаза. К багажнику была приторочена большая кожаная сумка с письмами и газетами. Увидев нас, почтальон соскочил с сиденья, прислонил велосипед к упругому кусту и кинулся обниматься с Батуриными:

– Джим-джим, кого я вижу! Здравствуй, дорогой!

– Здравствуй, Аршба!

– Ай, Башашкин, ай, молодец,