Белая мгла - Абдулла Мурадов

Сидящие поблизости прыснули, зажимая рты ладонями. А бедный Орунбай остолбенел, сам видел — у него отвисла нижняя челюсть, а лицо стало землистого цвета. Целый час бедняга не в силах был слова выговорить — язык отнялся. Я подумал: лучше бы не оглядывалась красавица Гульнара.

Когда в институте кончались лекции, мы возвращались в общежитие вчетвером: я, Орунбай, Садык и Ораз. По пути мы заходили в магазин и покупали что-нибудь на ужин. После этого сетку, набитую продуктами, доставалось нести Орун-баю, и вот почему. С тех пор как мы поселились вчетвером в одной комнате, прошло достаточно времени, чтобы узнать, кто на что горазд. В Орунбае мы приметили хозяйственную жилку, чего нам всем не хватало. И, не сговариваясь, выбрали его завхозом. Кроме того, он был громадного роста и недюжинной физической силы и, видно, сознавая свое превосходство, носить сетку с покупками вызвался добровольно.

Мне хочется познакомить вас с моими ребятами. В тот радостный день, когда мы узнали, что стали студентами, решили отметить счастливое событие. Купили вина. Собрались в нашей комнате. Ораз, подняв граненый стакан с шампанским, воскликнул:

— Да здравствует коммуна четверых!

Мы поддержали:

— Гип, гип — ура!.. — Чокнулись, от радости едва не расколов стаканы, и выпили.

С того вечера и началась наша студенческая коммуна. Мы редко говорили о ней, но знали, что она есть.

Впрочем, раз уж я начал рассказывать об одном из членов нашей коммуны, Орунбае, то, пожалуй, доскажу до конца. И, наверно, правильно сделал, что начал с Орунбая. Потому что он даже на занятиях по физподготовке стоит в строю первым. Видимо, когда аллах распределял между людьми росты, и тогда Орунбай каким-то образом оказался первым. Взял, сколько ему было нужно, а потом выпросил еще. Так что теперь его всегда можно заметить издалека, даже в толчее у кассы кинотеатра.

Его чуть продолговатая голова сидит на короткой мощной шее, волосы на макушке редкие — правда, кажется, нет оснований думать, что это от выдающегося ума.

Мы Орунбая любили и всячески оберегали. Несмотря на свой рост и крепость, он был наивен и беспомощен, как ребенок. Наш добродушный великан часто попадал впросак из-за своей беспредельной доверчивости к людям. Студенты знали в нем эту слабость и часто разыгрывали его. К примеру, скажут: «Орунбай, ты слыхал, в ауле Паласолтан забрюхател осел и родил осленка?» Он удивится и спросит: «А нельзя ли, хозяин, увидеть этого осла?» Он себе не представлял, что люди могут выдумывать небылицы. Ему серьезно отвечали: «Поезжай в Паласолтан, увидишь». И не останови мы его вовремя, Орунбай бы поехал.

Орунбай почему-то всех величает «хозяин». Будь ты моложе его или старше, все равно будет называть тебя «хозяин».

Он еще не пропустил ни одной лекции. Если мы, собираясь в институт, медлили, он ворчал на нас: мол, по нашей вине опаздывает, нервничал, ходил из угла в угол. Но, сдается мне, ему больше нравилось просто сидеть в притихшей светлой аудитории и предаваться раздумьям, нежели слушать лекции. Я ни разу не видел, чтобы Орунбай вел конспект. Когда ни посмотришь, он либо мечтательно глядит в потолок, либо, сгорбившись, оттопырив лопатки, торопливо пишет цифры на клочке бумаги, словно нет у него более подходящего времени, чтобы подсчитать наши расходы.

Однажды мы слушали лекцию по философии, и профессор, оборвав себя на фразе примерно такой: «Дипломат должен быть дальновидным, уметь предугадывать события и видеть завтрашний день…», неожиданно обратился к Орунбаю:

— Прошу вас, скажите, какая черта должна отличать дипломата?

Орунбай медленно поднялся. Он не слышал ничего, а сидящие поблизости решили, что не так уж трудно повторить немудреные слова лектора, и молчали. Поняв, что подсказки не последует, Орунбай пробормотал ня с того ни с сего:

— Наступление Антанты, хозяин…

Студенты засмеялись. Профессор нахмурил брови, повторил вопрос. Орунбай потупился. Сидевший позади Садык, желая спасти Орунбая, дернул его за полу пиджака. И не успел Садык раскрыть рот, как Орунбай по-своему истолковал этот знак:

— Оглядываться назад, учитель! — поправился он.

Аудитория вновь покатилась со смеху, но всем на удивление профессор кивнул и подтвердил:

— Совершенно верно! Правда, я этого еще не говорил, но на вашем примере я вижу, что мои студенты начинают самостоятельно мыслить.

Никто не понял, пошутил профессор или сказал серьезно, но после этого случая к Орунбаю пристало прозвище Дипломат. Он не обижался.

А самым старшим по возрасту в нашей четверке был Садык. Мы с ним подружились, когда я только приехал в Ашхабад. Он-то и пригласил меня жить в свою комнату и познакомил с Орунбаем и Оразом.

Как дипломаты отличаются от всех прочих людей дальновидностью, так Садык выделялся среди нас искусством вкусно готовить. Даже когда у нас кончались продукты, он умудрялся состряпать такие блюда, что пальчики оближешь. При этом он глубокомысленно рассуждал о том, что подобные закуски подавались на дастарханы только шахам и султанам. И у нас не было оснований ему не верить. Зато после еды, по настоянию самого повара, старого холостяка, мы должны были воздавать хвалу его уменью и, отходя от стола, произносить: «Ниспошли, аллах, нашему Садыку самую красивую невесту». Хотя самого Садыка с его круглым лицом, побитым оспой, красавцем не назовешь.

Садык, конечно, расхваливал свою «султанскую еду» больше всех и уписывал за обе щеки. У него был завидный аппетит. Мне иногда казалось, что он может съесть целую верблюдицу и не признается, что сыт.

После еды Садык мог целый час неподвижно возлежать на кровати, блаженно откинувшись на подушку. Пот блестел на его рябом лице, как лужи на такырах после дождя. Ему нравилось хорошенько пропотеть. Если он был в добром расположении духа, то, отдохнув, мог рассказать анекдот или какую-нибудь небылицу, горазд был на выдумку, любил вспоминать веселые истории, в которые якобы попадал. Никто из нас с первых же дней не принимал его болтовню всерьез, кроме Орунбая. Орунбай всегда слушал его, растопырив уши, и задавал всякие нелепые вопросы, вызывая этим больше смеха, чем сам рассказ Садыка.

Если у нас кончались деньги, Садык мог безапелляционно заявить:

— Ответственность спасения нашей коммуны от голодной смерти беру на себя. Вечером поведу вас в ресторан! Плачу сам! Молитесь о моем здравии и о том, чтобы мою шею наконец обвила белоснежными руками самая красивая девушка в Ашхабаде!..

— О аллах всемогущий, удовлетвори ты все пожелания нашего Садыка. Аминь! — произносил Ораз, закатив глаза, и проводил по гладкому подбородку ладонями.

— Аминь!.. — подхватывали мы и повторяли его