Белая мгла - Абдулла Мурадов

Мне показалось, что, если Донди уйдет, я ее больше не увижу. Стань моя любовь водой в ведре Донди, я бы выпил ее одним духом всю до капельки. Но, увы, моя любовь — это сама Донди. Я не двигался, словно ноги приросли к земле. А она быстро уходила от меня, слегка изогнувшись вправо под тяжестью ведра, а левой рукой держась за подол. Я сорвался с места и побежал за ней.

— Донди, погоди! — крикнул я.

Мне было бы все равно, если бы даже на нас глядел сейчас весь аул. Я крепко обнял Донди и прижал к себе. Ведро выпало из ее рук, вода, расплескавшись, пролилась нам на ноги. Но я не слышал этого. Я почувствовал самим сердцем прикосновение двух упругих острых бугорков, которые то вздымались, то опускались в такт дыханию Донди. И все больше хмелел, покрывая поцелуями ее лоб, глаза, мокрые от слез щеки, губы. Она стояла, опустив руки, боясь шелохнуться.

— Милая, милая, милая… — шептал я. — Мы ведь живем не во времена Тахира и Зухры. Если мы захотим, никто не сможет разлучить нас. Если ты будешь падать в пропасть, я прыгну за тобой..

— Прыгать не надо, — проговорила Донди, обдав мою шею горячим дыханием. — Удержал бы..

И вдруг ее руки тесным колечком обвились вокруг моей шеи. Донди не укоряла меня, как прежде: «Ты что? Не надо. С ума сошел?..» А стояла притихшая, приникнув ко мне, прижавшись щекой к моей груди, будто слушала, как бьется мое сердце. Потом она обмотала своими косами мою шею и, игриво засмеявшись, спросила:

— Задушить тебя?

— Души, — согласился я.

— Нет, — сказала Донди. — Ты еще понадобишься Родине. Ей нужны способные литературоведы.

— Не смейся, пожалуйста, — сказал я, ни чуточки не обижаясь. Я впервые видел ее такой — улыбающейся и с глазами, полными слез.

— Ты мне будешь писать, правда?

— Буду! — пообещал я.

— Я еще ни от кого не получала писем. Как интересно! Твои письма будут первыми. Ты будешь писать мне про Ашхабад, про учебу, про своих новых друзей… Про столичных девушек.

— Конечно, конечно, — согласно кивал я.

Донди провела по моей щеке ладошкой, словно желала удостовериться, что я в самом деле существую, стою перед ней.

— Ладно, пойди набери воды. Проводишь меня до дому, — сказала она, тихонечко вздохнув.

Я опрометью кинулся к каналу и наполнил ведро. Она взяла меня за руку и не отпускала, пока мы не дошли до самых ворот. Я хотел передать ей ведро. Она с притворным удивлением выгнула дужкой брови и воскликнула неестественно громко:

— Разве настоящий мужчина может передать слабой девушке такую тяжесть? Если тебя не затруднит, отнеси, пожалуйста, на кухню, — с этими словами Донди широко распахнула калитку.

Я удивился и оробел, нерешительно переступил через высокий порог и последовал за Донди во двор. Ноги вдруг стали словно чужие, не хотели слушаться. Донди обернулась и, увидев, что я приотстал, бросила:

— Не бойся, Шера отец отвел в наш новый дом.

Мне хотелось сказать, что я не столько Шера боюсь, как самого хозяина. Но у меня пересохло в горле, и я чуть не закашлялся.

Мы вошли в прихожую. Дверь в гостиную была открыта. Я краем глаза успел заметить полулежавших на взбитых бархатных подушках перед дастарханом, заставленным яствами, Торе-усача и еще мужчину, примерно одинаковых с ним лет, только безусого. На незнакомце был чесучовый бежевый китель, застегнутый на все пуговицы, несмотря на духоту, и серые коверкотовые галифе. «Жених Донди!» — промелькнуло в голове. Какое-то оцепенение нашло на меня.

— Пожалуйста, сюда, — услышал я тоненький голос Донди и опомнился.

Донди отворила боковую дверь. Я вошел на кухню. Когда ставил ведро на скамейку, расплескал немного воды на пол.

— Какой ты неловкий!.. — рассмеялась Донди. — Ничего, я вытру!

Я вздрогнул от ее громкого и наигранно веселого голоса. Мне хотелось в этом доме разговаривать только шепотом. А лучше всего вовсе не разговаривать.

— Спасибо, — сказала Донди.

Я повернулся к двери, чтобы уйти. И на пороге увидел Торе-усача. Он стоял, слегка подавшись вперед и уперевшись руками в раму двери — загородил мне дорогу. Взъерошенные усы поднялись кверху и нервно подергивались. Он сверлил нас с Донди выпученными от недоумения и злобы глазами, холодно блестевшими, словно осколки бутылочного зеленого стекла. Мне ничего не оставалось, как, поднырнув под его руку, протиснуться мимо него и выйти в сумрачную прихожую. Торе даже не изменил позы, словно я для него был ничто, пустое место. Я со страхом подумал, что теперь Донди, наверное, не поздоровится, и, к своему удивлению, услышал ее спокойный тонкий голосок:

— Дурды, погоди, я провожу тебя!

Но Торе-усач с треском захлопнул перед дочерью дверь и два раза повернул в замке ключ. По двери слабо забарабанили кулаки Донди. Она закричала, захлебываясь слезами:

— Открой! Слышишь, открой! Все равно я буду делать как хочу! Я не выйду за этого толстяка!.. Дурды! Дурды, ты ушел? Отвори же мне дверь! — И не в силах больше вымолвить слова, прижалась к двери худеньким тельцем, не сдержала рыданий.

Торе-усач, словно каменное изваяние, стоял, широко расставив ноги, и, подперев спиной дверь, разглядывал меня. Я шагнул к нему.

— Вы не имеете права так поступать! Она же ваша дочь!.. Я пожалуюсь в райком комсомола!..

У Торе нервно дернулась щека. В то же мгновение тяжеленный удар обрушился на мою голову. Я отлетел в угол. Прихожая наполнилась звоном, перед глазами поплыли красные и желтые круги, рассыпались на множество пестрых крапинок. Кто-то поднял меня с пола за шиворот и выбросил за ворота. Я поднялся с земли. Из носа капала кровь. Я медленно побрел к каналу, чтобы умыться. И не переставал думать про Донди.

ПИСЬМА, МОИ БЕЛЫЕ ГОЛУБИ…

Письмо первое

«Здравствуй, мама! Вот уже почти неделю я в Ашхабаде. А вы все еще у меня перед глазами: ты и моя милая сестренка, держась за руки, бежите по платформе за вагоном. А поодаль, за головами провожающих, я вижу высоко поднятую руку Байрама-аги. Передай ему, что я постараюсь выполнить его просьбу. Когда поезд уже тронулся, он обнял меня и сказал: „Не подведи, братан. Знай: твои вступительные экзамены — это и наш экзамен“. Я вскочил на подножку и не успел ему ответить…

Извини меня, что я вам не написал сразу, в день приезда. Скажу честно, впервые попав в такой большой город, я позабыл обо всем на свете. Здесь все необычно, не так, как в нашем ауле.

Приехал в Ашхабад