Белая мгла - Абдулла Мурадов

нашего учителя становилась даже менее понятной, чем следствие, вытекающее из закона Кулона, которого за все эти годы я так и не постиг. Говоря языком нашего учителя, темпы моего отставания в математике возрастали в геометрической прогрессии.

С химией у меня тоже сложились не лучшие отношения. Сам предмет я более или менее еще воспринимал. Но меня терпеть не мог учитель химии Давлетмурадов. Однажды в лаборатории я нечаянно пролил спирт и, чтобы учитель не заметил этого, долил в колбу воды. В тот день у Давлетмурадова не получился опыт, который он хотел во что бы то ни стало показать ученикам и где участвовала злополучная колба. Как ни старался, как ни выходил из себя Давлетмурадов, у него ничего не получилось. Неудачный эксперимент скомпрометировал перед классом не только науку химию, но и самого учителя Давлетмурадова. И вот чья-то сердобольная душа, видя растерянность и переживания нашего химика, не смогла, видно, сдержать накопившейся жалости. На перемене химик узнал про воду, налитую мной в колбу, и целый месяц не допускал меня на свой урок. Да и потом еще долгое время Давлетмурадов не мог простить мне падения своего престижа.

Давлетмурадов, изучавший, как мы знали, французский, разговаривал в нос и ввиду слабости голоса всегда на повышенных тонах. Ему нравилось вышучивать то одного, то другого ученика, если те не знали урока и стояли около доски, потупившись, шмыгая носом. А когда он начинал перекличку, мне казалось, что мою фамилию он всегда произносил особенно громко и при этом нарочно гнусавил еще больше. Опрос на уроке всякий раз начинался с меня. Но меня это уже мало тревожило, потому что изо дня в день повторялось одно и то же. Давлетмурадов, закончив перекличку, отодвигал классный журнал на край стола и, взглянув на меня с иронической улыбкой, произносил:

— Ну-ка, Курбанов, окажи любезность, иди к доске и напиши мне формулу воды.

В химии эта самая формула одна из простейших. Ее любой сможет выписать хоть левой ногой. Я уверенно направлялся к доске и, нисколечко не задумываясь, старательно выводил белым по черному: «Н2О». Давлетмурадов ставил мне в журнале пятерку да еще и громко восклицал:

— Ах, молодец, Курбанов! Не забыл такую трудную формулу! Видать, серьезно за химию взялся, а?..

— Да, учитель, — подтверждал я, не моргнув.

— Здорово занимаешься?

— Здорово, учитель!

Только спустя много дней, когда кто-то из ребят с ехидной ухмылкой окликнул меня: «Эй ты, Н2О!» — я понял, что Давлетмурадов изощренно мстил мне за давний мой грех.

Таким образом, по окончании школы из всей химии я только и знал как следует формулу воды. А прозвище «Н2О» приклеилось ко мне прочно, словно бы у меня и не было другого имени.

Получив на руки аттестаты зрелости, мы почувствовали себя не желторотыми птенцами, а уже вполне взрослыми людьми. И тем не менее именно теперь как никогда каждый из нас нуждался в серьезном совете близких. Мне хотелось продолжать учебу. Да и мать настаивала на этом. Но куда пойти? Какую специальность выбрать, чтобы не пожалеть впоследствии? Ребята шутили надо мной: «Ты — Н2О, какие у тебя могут быть колебания? Подавай на химфак. Примут без экзаменов». Но я не собирался на химфак.

Вот если бы выучиться профессии, связанной с историей или литературой! Учитель Чары говорил: заниматься историей — все равно что отправиться в путешествие в неведомые страны, где предстоят удивительные открытия. И теперь я хотел в такое путешествие, хотел листать пожелтевшие от времени и готовые рассыпаться страницы большущих книг в кожаных переплетах, окантованных золотом, с резными застежками. Меня все больше волновала мысль, что стоит мне приложить силы — и я смогу проникнуть в прошлое своего народа, изучить свой край и даже, может быть, открыть то, чего еще никто на всей земле не знает. Казалось, мне одному дано разгадать тайны волшебства, благодаря которым поэты прошлого могли захватывать своих слушателей и властвовать над ними. Мне хотелось проникнуть в особенности художественного мастерства и нынешних писателей, дознаться, почему такое случается, — когда читаешь книги, забываешь обо всем на свете и живешь той жизнью, какую они рисуют. Казалось, постигнувший их секреты и сам должен написать что-нибудь необычайное. Это было очень заманчиво и изо дня в день увлекало меня все больше. Я даже написал несколько стихотворений, но, правда, никому об этом не рассказывал. Понимал — мои стихи очень слабые, не передают и десятой доли тех чувств, что я хотел выразить. Но я не отчаивался. Я знал: прежде надо добыть волшебный ключ, которым поэты отпирают дверь в кладовую с неисчислимыми сокровищами красок родного языка…

В народе говорят: «Делай что тебе советует большинство». Для меня «большинство» составляли моя мать, Чары-мугаллим, Байрам и Донди. Я знал, что кто-нибудь из этого четырехугольника обязательно посоветует мне что-то дельное.

Поразмыслив, я решил, что прежде всего мне следует повидаться с моим учителем литературы Чары-мугаллимом.

Чары-мугаллим сидел во дворе на широком топчане, занимавшем почти половину увитой виноградом беседки. Он очень обрадовался моему приходу.

— А-а, Дурды, проходи, проходи. Спасибо, что не забыл своего старого учителя. Что нового у тебя, расскажи-ка. Какие планы? — Чары-мугаллим жестом предложил мне сесть рядом с ним.

— Что вы, учитель! — искренне воскликнул я. — Я вас никогда не забуду.

Чары-мугаллим засмеялся, покачивая седой головой.

— Вы все так говорите. А потом приходит время, и реже пишете письма. А потом и совсем перестаете. Разлетаетесь в разные концы света, словно птицы, — и не сыщешь…

— Я не забуду вас, учитель, — повторил я серьезно.

Чары-мугаллим уселся поудобнее, подобрал под себя ноги и погладил меня по голове, как маленького. Наверно, мы всегда казались им, учителям, маленькими, как и родителям.

— Хорошо. Приятно слышать от тебя такое, — сказал он задумчиво.

— Мне надо с вами посоветоваться, учитель. За тем и пришел.

И я поведал учителю, что хочу поступить на историко-филологический факультет Ашхабадского университета. Я заранее знал, что Чары-мугаллим спросит, почему я выбрал именно этот факультет, и, не дожидаясь вопроса, рассказал о своих надеждах, а также о том, что пробую писать стихи.

Чары-мугаллим выслушал меня внимательно и с ответом не торопился. Он хорошо знал мои сильные и слабые стороны. И теперь раздумывал, словно бы положив на чаши весов мои достоинства и недостатки. Так и не сказав ни слова, он встал, вдел босые ноги в растоптанные шлепанцы и направился в дом. Я оглядел чисто подметенный и побрызганный водой дворик. Позади беседки между подвязанными к шестам кустами винограда буйно разрослась