Белая мгла - Абдулла Мурадов

— Ничего особенного… Просто я рассказала отцу, какого мнения о нем аульчане. Упрашивала пойти на работу, какую дали… Отец очень рассердился, ударил меня… Теперь не хочет отпускать в школу, чтобы я не собирала дурных слухов о нем… — Голос у Донди дрожал, она чуть не плакала. — Только ты, пожалуйста, не говори никому в школе. Если отец дознается, что я тебе об этом рассказала, мне еще хуже попадет…

— Не бойся, Донди, не попадет! — сказал я. — Иди скорее домой, ты замерзла!

Донди кивнула и исчезла за забором. Урючина качнулась. Я услышал, как ухнул под ногами Донди сугроб, в который она спрыгнула.

Придя домой, я аккуратно переписал из дневника Эджегыз задания по всем предметам на листок бумаги и тут же побежал, чтобы засветло передать Донди.

На второй день во время перемены и вызвал из учительской Чары-мугаллима и поведал ему о незавидной участи Донди. У Донди был другой классный руководитель. Но Чары-мугаллим помрачнел и сказал, что постарается что-нибудь сделать. Я бессвязно и путая от смущения слова попросил учителя сделать так, чтобы отец Донди не подумал, будто она пожаловалась в школу. Чары-мугаллим понимающе улыбнулся и, похлопав меня по плечу, успокоил:

— Все будет в порядке.

Вечером наш завуч, Чары-мугаллим и классный руководитель Донди как бы ненароком зашли к Торе. Хозяин, увидев их, растерялся было, но тут же, спохватившись, притворно заулыбался, стал приглашать гостей в дом.

Усадив гостей на мягкие ковры в своей увешанной яркими сюзане комнате, Торе-усач велел жене готовить угощение. А пока пили крепко заваренный чай и разговаривали о житье-бытье, хозяин между делом не преминул пожаловаться на людскую несправедливость, из-за которой выпало на его голову столько испытаний.

Донди не показывалась. Наверно, отец приказал ей сидеть в своей комнате и не высовывать оттуда носа, пока гости не уйдут. Чары-мугаллим перевел разговор на школьные дела и вроде бы походя осведомился, почему Донди не ходит в школу. Торе-усач с елейной улыбкой ответствовал, что его дочка слаба здоровьем, что ей очень трудно дается наука, да и сама она, мол, не проявляет особого рвения к учебе, а он, благодушный отец, не хочет ее неволить. Завуч возразил ему, что девочка хорошо успевает по всем предметам и она вовсе не без способностей. Тогда Торе замялся, стал ссылаться на то, что приболела мать Донди и некому за ней, бедняжкой, ухаживать, кроме родной дочки. Чары-мугаллим заметил, что хозяйка дома, слава аллаху, уже оправилась, видно, от болезни, подала вот им чай и вроде бы неплохо выглядит.

Торе насупился, шумно задышал, выражая недовольство назойливостью гостей. Потом провел рукой по усам и, заулыбавшись, оглядел многозначительно каждого.

— Давайте говорить откровенно, — сказал он и, приложив руку к сердцу, слегка поклонился в сторону завуча. — Вот, к примеру, моя жена. Десять классов кончила. А что с того? Какая народу польза от ее грамоты, ответьте мне?.. Готовить умеет, уют в доме создать умеет, копейку сберечь может — вот и хорошо… И Донди, придет время, станет женой своего мужа. Дома, у своей матери, она большему научится, чтобы когда-нибудь стать настоящей хозяйкой…

Торе-усач разглагольствовал и словно не замечал, как мрачнеют лица гостей, как они недоуменно переглядываются, бросают на него, хозяина, осуждающие взгляды. Наконец завуч прервал разошедшегося Торе, хлопнув ладонью по его колену.

— Вот что, почтенный отец семейства, — сказал он, сдерживая негодование, — если Донди завтра же не явится в школу, дирекция подаст на вас в суд.

Торе запнулся, как только услышал про суд. — слова застряли в горле. Побледнел. Усы обвисли, будто побывали в пиале с чаем. Беспокойно заерзал на месте, прокашлялся, поглядел искоса на гостей, откровенно сожалея, что разоткровенничался с недостойными, сетуя про себя на непонятливость людей, их бесчувственность и неумение оценить душевное расположение к ним, правдивые слова. Но как бы там ни было, сейчас ему вовсе ни к чему сталкиваться с законом. Он покряхтел, тягостно вздохнул — эх-хе-хе-хе!.. — и сказал, вымученно посмеиваясь:

— Я что?… Я разве против? Донди всегда поступает как сама захочет. Она норовистая у нас, всегда сделает по-своему. Нынче что тертые бабы, что девушки пошли — ой-ей, в рот палец не клади!.. — И засмеялся, ударив себя по коленям.

Однако ни в ком его шутка не вызвала улыбки, и он, огорчившись, понурился.

Гости поднялись, угощения дожидаться не стали. Едва прикрыли за собой калитку, услышали, как в доме звякнула об пол, разлетелась вдребезги посуда. Это Торе-усач срывал зло, кричал, что теперь его даже на собственную дочь лишают прав. Еле слышно доносился из-за толстых стен голос Торе-усача. Откликаясь на голос хозяина, зычно залаял Шер, и Торе не стало слышно вовсе. Учителя переглянулись: «Чем все это закончится?..»

На следующий день Донди пришла в школу.

Н2О И ВЫБОР ПРОФЕССИИ

Прошло несколько лет после смерти отца. Что и говорить, промелькнули школьные годы будто один день. Перезабылись многие подробности тех месяцев, что, приходя на смену один другому, чередуя радости и печали, сложились в эти годы. Но не ошибусь, если скажу, что самая большая трудность выпала на мою долю, когда я уже закончил школу и пришла пора выбрать себе профессию. Я невольно растерялся, когда Байрам, положив мне руку на плечо, спросил:

— Ну кем же ты теперь, братишка, хочешь стать?

В школе я больше всего любил историю и литературу. Правда, были и другие предметы, которые мне нравились, но уже не в такой степени, как история и литература. А к некоторым урокам, если уж говорить откровенно, я вообще оставался равнодушен: меня даже нисколечко не волновало, если учитель ставил мне низкую оценку. И если бы не выговоры брата, не причитания матери и не насмешки острой на язычок Эджегыз, я бы, может, и вовсе не старался их исправлять.

Да, историю и литературу я любил. Даже учителя-гуманитарники казались мне добрее и симпатичнее, чем преподаватели, скажем, физики пли математики. Я так внимательно слушал всегда урок литературы, что мог сразу же после объяснения без запинки повторить материал от начала до конца.

Но многие мои одноклассники не могли нахвалиться, например, учителем математики. Они восторженно говорили о его эрудиции и справедливости. Может, так оно и было. Но мне этот тощий и длинный как жердь математик казался сложнее самих формул, старательно выводимых им на доске. А когда он то и дело вызывал меня и всякий раз твердил, что следует больше внимания уделять математике (следовательно, меньше литературе и истории), то для меня явно индивидуалистическая философия