Белая мгла - Абдулла Мурадов

Садык принаряжался, уходил. Мы оставались ждать вечера, подтянув потуже пояса. Наступала ночь. А Садыка все не было. Каждый, чтобы отвлечься, старался заняться каким-нибудь делом.

— О аллах, мы берем свои слова обратно! — жаловался Ораз, когда ждать становилось невмоготу.

Только утром, проснувшись, нашли мы Садыка спящим на своей кровати. Растормошили его — и видим: выражение лица у Садыка такое же унылое, как у нас. И мы, щадя его самолюбие, не задавали вопросов. Каждый думал, где бы раздобыть денег: одолжить или каким-то способом подзаработать — на товарной станции поразгружать вагоны или наняться к кому-нибудь делать кирпичи..

Третьего моего друга, как вы уже, наверно, догадались, звали Ораз. Родом он был нз Мары.

Ораз три года назад кончил десятилетку, но поступить в институт не смог: пришлось идти работать, чтобы содержать старую мать и невестку с племяшами, покуда не возвратится с военной службы старший брат. А когда брат вернулся, они вместе работали еще целый год, и, видать, военная подтянутость передалась Оразу от брата. Он оказался среди нас самым дисциплинированным, сразу составил себе распорядок дня и старался строго его соблюдать: вставал в шесть утра, извлекал из-под кровати гантели и делал гимнастику. Потом завтракал и начинал готовиться к занятиям.

Вначале мы все были в нем страшно разочарованы: гремя гантелями и посапывая во время гимнастики, он будил нас раньше времени. Особенно недовольно ворчал Садык — правда, ленясь открыть глаза и сунув голову под подушку: Садык больше всех нас любил поспать. Но постепенно мы привыкли к странным повадкам Ораза. А теперь и сами постепенно усваиваем его «воинский» режим. Правда, когда мы все четверо, усердно предаваясь гимнастике, толчемся по комнате, к нам прибегают с протестом с нижнего этажа. Но на днях слышал я краем уха, будто ребята, живущие под нами, тоже купили гантели. Сдается мне, с легкой руки Ораза все в общежитии станут скоро спортсменами.

Я стал замечать за собой, что, подражая Оразу, невольно перенял его манеру жестикулировать, покровительственно похлопывать собеседника по плечу. Незаметно для себя начинаю пользоваться его словами: «старина», «малыш», «дед», — Ораз даже девчонок называет «старухами».

Ораз любит хорошо и красиво одеться. Он как-то отозвал в сторонку Орунбая, пришедшего в институт в измятых, словно жеваных, брюках и расстегнутой рубахе, на которой не хватало пуговиц.

— Послушай, дед, — сказал Ораз, — почему ты пришел неодетый?

— Как неодетый? — изумленно вытаращился Орунбай.

— Ты только прикрылся, чтобы не быть голым. И то пупок выставил напоказ.

Орунбай испуганно оглядел себя. Потом расплылся в улыбке и погрозил пальцем:

— Разыгрываешь меня, ведь не видать пупка…

Сам Ораз своей аккуратности, наверно, тоже научился у брата. Одежда на нем была тщательно выглажена и подогнана по фигуре. Он всегда знал, какая в нынешнем сезоне мода, в соответствии с этим сужал или расширял брюки, перемещал с места на место карманы, перешивал пуговицы.

Мы часто подтрунивали над этими его привычками: мол, они к лицу только девчонкам. Но и сами не заметили, как его манера следить за собой передалась нам: скинувшись по рублю, купили электрический утюг.

Иногда мы старались поддеть Ораза, высмеивая его пижонство. Он отмалчивался, усмехался. Он вообще немногословен был, наш Ораз. Даже когда спрашивал его преподаватель, отвечал кратко и четко, не мешкая, словно рапортовал.

И конспекты, которые Ораз вел на лекциях, были под стать его ответам. Все в них излагалось сжато и понятно — самая суть. Когда оставалось мало времени до экзаменов, я предпочитал проштудировать его конспекты, а не зубрить учебники, толстые, как кирпичи. Он охотно давал нам свои записи, да и не мог иначе: ведь он первый назвал наш союз «коммуной четверых».

СМЯТЕНИЕ

Мохнатые снежинки плавне кружатся в воздухе и, едва коснувшись земли, тают. Ветер выдувает из арыков прелые листья, устилает ими тротуар. Низко, чуть не задевая голые ветви чинар, ворочаются грязные облака. Они заслонили небо и не пропускают свет. Быстро наплывают сумерки.

Тоска…. И без того тягостно на сердце, а тут еще ненастный день добавляет. Я медленно шел по улице. Полы моего пальто трепал нахальный ветер, толкал меня то в спину, то в грудь, то в плечо. Я застегнул все пуговицы, надвинул до бровей ушанку. На остановке троллейбуса девчата и парни громко разговаривали и смеялись. А меня злил их задорный хохот. Тягостно на душе, и кажется, что мир померк. Почему они этого не замечают? Почему им весело, когда мне хочется скулить и выть по-волчьи?.. Я поспешно ушел от остановки. Решил идти пешком. От главпочтамта до нашего общежития не так уж далеко.

Вначале я спрашивал на почте письма раз в неделю. Потом стал наведываться чаще, через день. А теперь хожу два раза на день. Получил несколько писем от Байрама, написанных под диктовку мамы. От Чары-мугаллима. И только от Донди ни одного письма.

А вначале я думал, надеялся, что первой мне ответит Донди. Даже поздним вечером, ложась спать, я подолгу не мог уснуть, все воображал, как она с радостью выхватит мое письмо из рук Эджегыз, обнимет ее и убежит в сад, и будет читать, украдкой поглядывая по сторонам, чтобы никто ее не застал врасплох.

Вслед за первым я написал Донди еще два письма. И опять не получил ответа.

В каждом письме к маме я спрашивал, здоровы ли все они, спрашивал, что изменилось в ауле за мое отсутствие, как учится Эджегыз и здоровы ли ее одноклассники. Получив ответ, я перечитывал его несколько раз. Но хотя бы словечко о Донди!.. Будто все сговорились ничего не писать о ней. А вдруг Эджегыз не сумела передать ей моих писем?..

Подойдя к общежитию, я остановился у подъезда: у меня сейчас, наверное, слишком кислая физиономия, чтобы мое появление привело в восторг членов нашей коммуны. Я представил себе, как они смиренно сидят за столом над учебниками, и невольно усмехнулся: небось близорукий Орунбай уткнулся носом в страницу и битый час зубрит один и тот же абзац из Гегеля.

Староста нашей комнаты Ораз предложил ввести в устав коммуны обязательные занятия за «круглым столом» от семи до десяти вечера. Отступление от устава допускалось в исключительных случаях. А мне нынче не то что зубрежкой — дубиной в голову ничего не вобьешь, никак не мог заставить себя усесться за «круглый стол.». Что я скажу ребятам? Рассказывать про Донди не хотелось Впрочем, нет, про Донди я им уже говорил. И не раз. Они не знают только того, что Донди меня забыла, что я каждый