Рулетка господина Орловского - Владимир Черкасов-Георгиевский

Бесстрашный работник Христов владыка Вениамин 6 января 1918 года писал в Совнарком:

«В газете «Дело Народа» за 31 декабря минувшего 1917 года и в других был напечатан рассмотренный Советом народных комиссаров проект декрета по вопросам отделения Церкви от государства. Осуществление этого проекта угрожает большим горем и страданиями православному русскому народу…

Считаю своим нравственным долгом сказать людям, стоящим в настоящее время у власти, предупредить их, чтобы они не приводили в исполнение предполагаемого декрета об отобрании церковного достояния… Ко многим другим страданиям не нужно прибавлять новых…»

Председатель СНК Ленин пометил на его письме: «Очень прошу коллегию при комиссариате юстиции поспешить с разработкой Декрета об- отделении церкви от государства». Вскоре на стол Ленина лег декрет «О свободе совести, церковных и религиозных обществах». Позже в официальных публикациях документ станет именоваться: «Об отделении церкви от государства и школы от церкви».

Декрет дал властям право на ограбление Русской Православной Церкви, она перестала быть хозяйкой не только своих земель и зданий, но и находящихся в них богослужебных книг, икон, утвари. Также отныне монахов можно было выдворять из келий, священство и молящихся изгонять из храмов, стариков — из богаделен. Великий грабеж церковного имущества, достояния, пожертвованного верующими, накопленного веками, декрет назвал конфискацией.

13 января нарком государственного призрения Коллонтай распорядилась реквизировать монастырские помещения Александро-Невской лавры. Для отторжения зданий и имущества туда прибыл вооруженный отряд, но монастырские архиереи отказались подчиниться. 19 января в Лавру снова нагрянуло полтора десятка красногвардейцев и матросов, потребовавших опись помещений и имущества от ее настоятеля епископа Прокопия, который опять сказал «нет» и был арестован.

Монахи ударили в набат, им на помощь бросились верующие петроградцы и разоружили красных. Те отступили за подкреплением, а вскоре ворвались в Лавру с пулеметом, из которого ударили поверх голов ее защитников. Престарелый протоиерей Петр Скипетров с паперти Троицкого собора в епитрахили с крестом в руках стал увещевать красногвардейцев. Они застрелили его и ранили других православных.

21 января 1918 года декрет об отделении церкви от государства был опубликован. Нарком Коллонтай прекратила выдачу денег на содержание церквей и совершение религиозных обрядов, продолжалось закрытие храмов. В этот день митрополит Вениамин поднял народ на крестный ход.

Несколько сот тысяч верующих двинулись к площади Александро-Невской лавры от Казанского собора и других храмов города. Шли православные с Петроградской стороны и Васильевского острова, с окраин и из центра Питера, шагали плечом к плечу аристократы, широко крестящиеся мастеровые, набриолиненные приказчики. Русские христиане, будущие новомученики рекой лились по Невскому проспекту к Лавре с мощами святого князя-воина Невского, готовые на все, как и в первые века на смертных дорогах шли их единоверцы к римским циркам. На лаврской площади с пламенной проповедью выступил владыка Вениамин…

Орловский прошел в сумраке собора к закуту потемнее и встал на службу, глядя на митрополита с бородой, тронутой сединой, в интеллигентских круглых очках, величаво освещаемого в Царских вратах алтаря. С владыкой Вениамином, отлично знавшим, кем является комиссар Орлинский, у резидента были глубоко конспиративные отношения.

Когда служба закончилось, Орловский в очереди православных встал к владыке за благословением. Митрополит уже видел его, когда Виктор Глебович подходил за елеопомазанием.

Разведчик склонил перед ним голову и попросил:

— Благословите, иладьтко, на поездку в Москву за исполнением поручения отца Феопемта.

Иеромонах Феопемт действовал в Союзе защиты храмов и часовен в полном соответствии с призывом январского послания Патриарха Тихона:

«…А вы, братие архипастыри и пастыри, не медля ни одного часа в нашем духовном делании, с пламенной ревностью зовите чад ваших на защиту попираемых ныне прав Церкви Православной, немедленно устрояйте духовные союзы».

Направлял же этого монаха-священника сам митрополит Вениамин, который уже знал об изъятии раки преподобного Александра Свирского и о кровавой дороге отца Феопемта из ограбленного и расстрелянного монастыря.

Осенив крестным знамением белого резидента, владыка благословил его на испытания в сыске святых мощей.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ХИТРОВКА

Глава первая

Москва, которую господин Орловский видел последний раз имперской, ошеломила его грязью и неустроенностью.

По утреннему Николаевскому вокзалу, куда прибывали петроградские поезда, болтались расхристанные, заросшие космами солдаты, лузгающие семечки. Они договаривались с размалеванными дешевыми проститутками, так же увлеченно грызущими подсолнухи.

На Каланчевской площади, где были еще Ярославский и Казанский вокзалы, мрачной под серым сегодня небом, стояли гвалт толпы и ругань извозчиков, неистово толклась невзрачная публика таким образом старавшаяся держаться независимо в новейшей манере «свободных граждан».

Суетливая бестолковщина была отзвуком маховика, запущенного новыми хозяевами. Незваные владетели делили Москву, отбирая у хозяев, а потом выхватывая друг у друга особняки получше для своих учреждений.

Удивило, однако, петроградца, что от самого вокзала тянулись лавки и магазины с хлебом, колбасой, сырами, другой снедью, невиданными в таких количествах в городе на Неве.

Неподалеку остановился трамвай, Орловский лихо одним из первых залетел на площадку и полез внутрь, «напирая болваном». Этот номер удачно довез его до Страстной площади, откуда было удобно добраться, спустившись по Тверской, до Наркомюс-та на Никольской улице.

Выйдя на площади с величественным Страстным монастырем и памятником Пушкину, Орловский внимательно осмотрел ее вместе со стрелой Тверского бульвара, уходящего вбок от одноименной главной московской улицы. Кое-где еще виднелись следы прошлогодних боев.

По Тверской торопились куда-то тяжелые грузовики с вооруженными красногвардейцами. Но тянулись и спокойные легковушки: «Де Дион-Бутоны», «фордики», «Панар-Левассоры», — с какими-то пожилыми штатскими, знающими себе цену. Они ехали в общем потоке, где двигались и возы ломовиков, пролетки извозчиков, никого не обгоняя. Зато издалека начальственно гудели «хамовозы», для которых милиционеры то и дело останавливали движение из проездов вдоль бульварного кольца.

На тротуаре рядом с Орловским спорили две странные собеседницы: дама в ротонде, покрасневшая от волнения, и наглая курносая баба.

Указывая на колокольню Страстного, дама, путаясь, поспешно излагала:

— Это для меня вовсе не камень. Этот монастырь для меня священный храм, а вы стараетесь доказать…

— Мне неча стараться, — перебила баба, — для тебя он освящен, а для нас камень и камень! Знаем, видали! Взял маляр доску, намазал на ней, вот тебе и бог. Ну и молись ему сама.

Неподалеку бледный дед в генеральской папахе, очень скромный, что-то робко продавал, а рядом с ним бодрый старик с седой щетиной на щеках краснокирпичного цвета выговаривал глазеющему рабочему с папироской в щели рта:

— У вас, конечно, ничего теперь не осталось, ни Бога, ни совести.

— Да, не осталось, — отвечал тот.

— Вы вон уже