Рулетка господина Орловского - Владимир Черкасов-Георгиевский

мне от товарищей стыдно, будто я обсевок какой. Ведь юридическому делу не учился, так что, конечно, по службе нередко попадаю впросак. А вы бы как более грамотный и помогли бы-с. А так получается, вы лишь дела мои перенимаете и подминаете-с меня под себя.

Пока тот говорил, Орловский думал:

«Нет, не от сердца плетет. Что-то в этом полупризнании малообразованного человека есть, но на исповедь все-таки не похоже. Отчего вдруг? Да и выражение его рыжей морды, бегающие глаза выдают неискренность. А тон, интонация! Да-да, чересчур сердечно излагает. Обычно-то он на служебные темы бУбнит, словно газету читает. Заучил свою роль в качестве комиссаришки из Наркомюста Плохо, что он начал приглядываться ко мне. Надо бы с ним поосмотрительнее, фальшивый и опасный человек!»

Когда Турков закончил, Орловский сказал:

— Я рад, Мирон Прохорович, что мы объяснились. Соседи ведь с вами. Простите меня за «милейшего»! Старорежимное словцо вырвалось. Я ведь когда-то секретарем у мирового судьи служил, привились некоторые замашки. А так во мне никакого барства нет и быть не может. Я из разночинцев, недоучившийся студент. Давайте мириться, дорогой товарищ!

Он приподнялся из-за стола и протянул Мирону Прохоровичу руку со словами:

— У вас имя теплое, такое же, как отчество у товарища Кирова Сергея Мироныча.

Турков, крепко пожимая его ладонь, с пролетарским задором ответил:

— А вы фамилией не подкачали! Орлинский очень совпадает с Крестинским, Дзержинским.

К Крестинскому Орловский из-за беседы с Турковым не попал в этот день. Он, как всегда, засиделся над документами для картотеки Орги, одним из последних покинул здание комиссариата и зашагал поздним вечером своим обычным маршрутом по Невскому домой.

За Елисеевским магазином его негромко окликнули из арки двора:

— Бронислав Иваныч!

Следователь, привычно сжав кольт в кармане, кинул туда взгляд. Это был Ревский, показавший во двор и скрывшийся там. Орловский оглянулся, проверил, нет ли «хвоста», и тоже направился в темноту под арку.

Когда резидент остановился рядом, Борис доложил: — Вынужден побеспокоить не на явке, ожидал и вел вас от здания министерства, простите, комиссариата. Имею срочное донесение по делу, которое мы вчера обсуждали. Из чекистских источников удалось установить, что изъятая серебряная рака Александ-ро-Свирского монастыря была отправлена на днях в Москву поездом с петроградскими ценностями. Помните, я о нем упоминал в «Версале»?

Они миновали проходной двор и двинулись в сторону Литейного проспекта по неосвещенным кварталам, чтобы неприметнее общаться.

Агентурщик напомнил Ревскому:

— Я вас просил еще кое-что установить через Брошку. Оправдала бедовая Анна Сергеевна ожидания?

Борис рассмеялся.

— Вполне, она ж всесторонняя мастерица! По словам Аннеты, Гаврила отрядил в новую столицу своего представителя Степку Кукушкина по кличке Кука. В Москве нынче вообще уголовным куда большее раздолье, нежели у нас. Там после октябрьского переворота уголовку сначала возглавил отменный мастер сыска, бывший помощник начальника Петербургской сыскной полиции господин Карл Петрович Маршалк, но постоянно чесались руки у комиссаров поставить его к стенке, и пришлось этому сыщику драпануть через наши края в Финляндию. Теперь правит московским уголовным сыском болыпе-вичок Розенталь, совсем неопытная и смешная фигура на данном поприще. Представьте себе, раскрываемость преступлений в Москве сейчас всего 15 процентов!

— Возможно, придется туда отправиться и, воленс-ноленс, им помогать, — задумчиво проговорил Орловский.

— Прикажете мне? — с готовностью спросил Ревский.

— Нет-нет, Борис. Вы здесь превосходно работаете и продолжайте, пожалуйста.

— Бронислав Иванович, могу доложить и о Целлере. В последнее время он увлечен обществом актрисы синематографа Кары Лоты. А это и другие амурные похождения Якова Леонидовича требуют больших средств. Похоже, что наш начальник присваивает кое-что из золотишка и драгоценностей, изъятых при обысках. Вернее, их ему преподносят как долю уже поднаторевшие в таком служебном разбое его подчиненные — комиссары Густавсон, Бенами, Коссель.

— Премного благодарен вам, Борис Михайлович, за все сведения и быстроту их сбора!

Они чопорно поклонились друг другу, будто не в закоулке Литейного, куда промозгло тянуло с Фонтанки, а на паркете Дворянского собрания. Отпрянули в стороны и растворились во мгле.

Глава шестая

В следственной комнате окружного суда Орловский допрашивал попавшегося на разбое матроса, когда через открытую дверь заметил, как в соседний пустой зал вошли трое в шинелях. Он бы не стал обращать на них внимания, если б не один из тройки, который, начав беседовать с судьей, все время поглядывал на него.

Потом к Орловскому подошел служитель суда и сказал:

— Пожалуйста, заканчивайте допрос. Здесь председатель ВЧК Дзержинский. Он хочет поговорить с вами.

Орловский, как любой гражданин новой России, прекрасно знал эту фамилию, но удивился, что совдеповская персона номер три после Ленина и Троцкого вдруг пожелала устроить с ним аудиенцию. Он распорядился, чтобы матроса увели. А когда арестант ушел с конвоиром, из зала к Орловскому медленно направился высокий худой человек в шинели.

Резидент вгляделся — и у мастера савата, разведчика с лужеными нервами сжалось сердце, он явственно почувствовал, как отлила кровь от лица… Орловский узнал в шагающем к нему мужчине своего давнего подследственного Дзержинского! Такое не могло ему привидеться и в страшном сне: «тот» Дзержинский неминуемо должен был в минувшие годы из-за своего образа жизни или погибнуть, или сгнить на каторге…

Неторопливо направлявшийся к Орлинскому человек был невероятно похож на него самого: в круглых металлических очках, с бородкой и усами, — и он знал его настоящую фамилию! За Дзержинским сосредоточенно топали двое его спутников, так же как Орловский на улице, не вынимая правой руки из карманов таких же шинелей. Вырваться, бежать от надвигающейся троицы некуда, да и невозможно! А значит, вот-вот должно было грянуть разоблачение его высокородия статского советника Орловского.

Белый резидент встал из-за стола навстречу своей судьбе, и в его натренированной памяти промелькнула та давняя история…

Феликс Дзержинский происходил из семьи небогатого землевладельца под Минском, в восемнадцать лет влюбился в родную сестру, которую застрелил после сцены ревности. После этого бросил гимназию и перебрался в Ковно, будущий Каунас, стал профессиональным революционером. Через два года был впервые арестован, а потом неоднократно заключался под стражу и сбегал из мест отбывания наказания. Ведя нелегальный образ жизни, стараясь всегда оставаться в тени, Дзержинский благодаря своей привлекательной внешности умел очаровывать женщин.

В 1912 году судебный следователь Варшавского окружного суда по особо важным политическим преступлениям Орловский расследовал чрезвычайно секретное дело «о подстрекательстве к мятежу» по полученному полицией анонимному письму. Он произвел обыски во многих домах Варшавы, пока не оказался в квартире школьной учительницы Швен-тоховской.

У Швентоховских, неприметно наблюдая в зеркало за поведением присутствующих, Виктор Глебович