Рулетка господина Орловского - Владимир Черкасов-Георгиевский

заметил, что больше всех из семьи нервничает дочь учительницы Кристина. Он лично взялся за ее комнату и нашел тайник под незакрепленной половой доской. Из обнаруженных в нем бумаг установили, что Кристина является активисткой Польско-литовской социал-демократической партии. По найденным документам выяснили и другое значительное лицо в организации — подругу Кристины Швен-тоховской Галину Мисчер, которую тоже арестовали.

Из изъятых дневников, которые вели обе революционерки, всплыли фигуры двух опасных негодяев — Тадеуша Длугошевского и Феликса Дзержинского, руководителей их партии. Швентоховская была молода, а Мисчер — высохшая сорокалетняя старая дева с огромным носом, который венчало пенсне. Писательницы дневников единодушно обожали своих предводителей, выводя их на страницах настоящими богами, спустившимися на землю для героических подвигов во имя коммунистических идеалов.

Длугошевского, еще совсем нестарого, как и его 35-летний соратник Дзержинский, Орловский со своими людьми арестовал в домишке под Варшавой в непотребной обстановке. Опасный террорист валялся в объятиях своей 56-летней любовницы Леокадии Хоецкой в комнате, где, казалось, в углу находится разлагающийся труп, — так воняло от раскиданных там заплесневелых корок хлеба и куриных костей. Поймали вскоре и Дзержинского.

Таким образом оба были вскоре заключены в Варшавскую цитадель, и на долгие месяцы затянулось следствие. При близком знакомстве Орловский увидел, что это достаточно образованные и в некотором роде культурные люди. Длугошевский оказался поэтом и профессиональным психологом, Дзержинский любил музыку, немного сочинял сам, интересовался мистикой.

Многократно беседуя с преступниками на допросах, Виктор Глебович даже проникся интересом к этой парочке и стал оказывать ей всевозможные тюремные услуги: пищу узникам доставляли из крепостной столовой офицеров-артиллеристов, вдобавок регулярно обеспечивали папиросами и газетами.

На прощание Орловский сказал чрезвычайно уверенному в своих идеях Дзержинскому:

— Вы мне все же симпатичны. Надеюсь увидеться с вами при более благоприятных обстоятельствах.

Подследственный отвечал:

— С удовольствием, но не понимаю, почему вы считаете мое нынешнее положение сталь удручающим?

— На основании собранных мною для суда фактов вас ждет каторга.

Арестант усмехнулся.

— Неужели вы думаете, я там надолго задержусь? Действительно, Дзержинскому удалось бежать с каторжных работ. Орловский тогда в последний раз слышал о нем и позже думал, что это один из многих подследственных, навсегда ушедших из его жизни. Но вот любитель музыки из камеры Варшавской крепости вдруг предстал перед ним в ореоле кровавого могущества и теперь, как обычно, невозмутимо смотрел на бывшего следователя, живой и невредимый.

— Вы Орловский? — спросил Дзержинский.

— Да, — отвечал резидент, замерев и прямо глядя на председателя ВЧК.

Дзержинский вдруг протянул ему руку со словами:

— Очень хорошо, что вы на нашей стороне! Нам нужны такие опытные юристы. Если вам когда-нибудь что-то понадобится, обращайтесь прямо ко мне в Москву. А сейчас прошу извинить, очень спешу. Я только хотел убедиться, что не ошибся. До свидания.

Орловский ответил ему рукопожатием, и чекист № 1 удалился.

Виктор Глебович, выйдя из суда, шел в комиссариат по Невскому в шинели нараспашку, жадно вдыхая пряный весенний воздух. Черную вязь ветвей деревьев сквера Александрийской площади уже тронуло первым теплом, разукрасив липкой зеленью, солнце пригревало также и высящийся здесь памятник Екатерине Великой в парадном облачении со скипетром в руке.

Орловский с чувством освобожденности, размеренно дыша, уселся на лавочку напротив царицы, рассматривая украшающие ее драгоценности. Нет, подарка Потемкина — тяжеленных серег с огромными изумрудами — скульптор Чижов не использовал для изображения ее величества. Прикрыв глаза под ласковыми солнечными лучами, вольготно закинув ногу на ногу, резидент обдумывал свое положение и проблемы Орги в свете последних событий.

Ему необходимо было поехать в Москву по двум причинам. Во-первых, на встречу с представителями французской разведки для передачи через них очередной порции развединформации союзному командованию стран Антанты. Поездка нужна была и для получения от французов денег на работу Орги. Во-вторых, в новой столице оказалась рака с мощами святого Александра Свирского, вернуть реликвию Русской церкви явилось бы подвигом во имя веры православного христианина Орловского.

Удачно совпало, что дело о екатерининских серьгах, которые тоже теперь находились в Москве, перешло к нему. Под видом их сыска вкупе также с похищенным гаврилками «Сапфиром-крестовиком» можно было там, в столице, заниматься любой работой. Например, встретиться с одноклассником по гимназии Борисом Савинковым, создавшим в подполье новую антибольшевистскую организацию, и договориться о взаимодействии. Многое отныне было по плечу Орловскому после столь фантастического возобновления знакомства с Дзержинским!

В комиссариате Орловский заглянул к Крестинскому, слава Богу, не занятому жратвой. Он присел в кресло перед столом «вороньего» комиссара и стал рекомендовать на службу делопроизводителем своей комиссии Мари. Рассказал о бывшей курсистке Марусе Лысцовой, девушке не дворянских, не буржуазных корней, а некоего пролетарско-интеллигентного происхождения. Главной отличительной чертой этой Маруси якобы являлась страстная любовь к ученым трудам Маркса, а по нынешним временам — к практической деятельности Ленина. Николай Николаевич утвердил ее кандидатуру, не пожелав даже взглянуть на девицу, как обычно и бывало с другими протеже Орловского.

Потом председатель 6-й комиссии перешел к вопросу о необходимости его московской командировки как для выяснения дальнейшей судьбы екатерининских сережек, так и для решения ряда важных дел руководства Наркомата юстиции, перебравшегося в Москву, связанных с должностными преступлениями в петроградских банках. По поводу последнего соображения Крестинский отозвался уже с явным одобрением, потому что банковские дела были главным предметом его забот. С конца 1917 года он являлся членом Наркомфина РСФСР, главным комиссаром Народного банка, а с марта 1918 года, став комиссаром юстиции Петрограда, остался заместителем председателя Народного банка.

Чтобы у Крестинского все-таки не отпечаталось в памяти несколько подозрительно-пристрастная рекомендация Мари, Орловский затянул визит, пересказав начальству все, что было связано с последними выпадами Туркова. Он посетовал на разнузданное поведение, интриги озлобленного неудачника Мирона Прохоровича.

На это сын могилевского учителя Крестинский сочувственно изрек:

— Что же вы хотите, Бронислав Иванович? Мы с вами в комиссариате — единственные интеллигентные люди.

Оформив мандат на командировку в Москву, Орловский вышел из комиссариата и, попетляв на случай «хвоста» за собой, оказался перед колоннадными крыльями Казанского собора. Как всегда, с благоговением он вступил под своды храма, памятника побед российского оружия над Наполеоном, хранившего трофейные знамена, ключи от городов, взятых русской армией, жезлы пленных маршалов.

В Великий пост Орловский специально пришел сюда на всенощную, которую служил подвижник и будущий новомученик митрополит Петроградский и Гдовский Вениамин. Его избрали главой Петроградской епархии летом 1917 года огромным большинством народа, в том числе голосами почти всех рабочих, и не разочаровались. Митрополит в простой монашеской рясе по зову бедняков отправлялся на городские окраины крестить младенцев, отпевать умирающих. У него в приемной постоянно