Тревожные воины. Гендер, память и поп-культура в японской армии - Сабина Фрюштюк

в себе желательные и нежелательные черты и, таким образом, моменты идентификации и диссоциации. Эти противоречия внутри разных интерпретаций мужественности эффектно подчеркивают усилия Сил самообороны и отдельных военнослужащих по достижению милитаризованной мужественности, которая географически расположена и исторически укоренена в геополитическом пространстве Японии, Восточной Азии и всего мира. Это облегчает позиционирование Сил самообороны в исторических временных рамках, создавая историю организации и обеспечивая ее будущее за счет постоянного обновления концепции респектабельности военнослужащих по отношению к своим гражданским коллегам – мужчинам, Сухопутных сил самообороны – по отношению к наследию Императорской армии и близости к американским и другим военным организациям[32].

Предпочтение характеристик одной гендерной конфигурации – служащего, солдата Императорской армии, солдата США – характеристикам другого типа может показаться со стороны излишне простым, но для военных этот процесс влечет за собой интенсивные конфликты, включающие как институциональные, так и личные решения. Одна гендерная конфигурация не является более реальной (или искусственной) или более скрытой (или явной), чем другая. Скорее, институциональные процедуры обеспечивают условия, при которых в определенный момент одна конфигурация выходит на первый план, а другая отступает. Этим преобразованиям способствуют (а иногда и препятствуют) писаные и неписаные правила – тщательно охраняемый набор стратегий по связям с общественностью и маркетингу, которые предписывают и документируют каждый шаг во имя защиты чувства военной идентичности в войсках и представляют Силы самообороны перед лицом японской и/или международной общественности в лучшем свете. Соответственно, вместо одного однородного и стабильного гендерного модуса габитус, ожидаемый и принятый среди военных, становится многогранным, неустойчивым и аморфным.

Как показывают высказывания Хасимото и Сайто, а также как свидетельствовали в разговорах со мной многие военные, беспокойство о том, каким образом следует проявлять милитаризованную мужественность, ни в коем случае не является уникальным феноменом Сил самообороны, хотя в отношении своей закамуфлированной гендерной идентичности японские военнослужащие часто кажутся сверхсознательными. По мере того как умножаются типы важной военной службы, вооруженные силы демократических стран мира все чаще допускают интеграцию представителей разных полов и гендеров и становятся все более изобретательными в отношении того, какие роли принимать в условиях мира после холодной войны. Они прилагают активные усилия во имя диалога с общественностью, чтобы убедить все более критически настроенную гражданскую публику в своей необходимости и полезности [Burk 1998a]. Ширящиеся перемены дестабилизировали представления о милитаризованной мужественности, которое когда-то уверенно ассоциировалось с образом лихого солдата. Каждый шаг японских военнослужащих свидетельствует об этой нестабильности. Так, один молодой кандидат в офицеры мечтал, что он приобретет прославленный статус военных героев – мужчин из голливудских фильмов, а мужчина-офицер среднего звена, приближающийся к отставке в возрасте 51 года[33], выражал более скромное мнение о важности общественного одобрения и признания, на которое «может рассчитывать любой другой трудящийся в Японии». Еще один пожилой майор смущенно улыбнулся, рассказывая мне, как молится о том, чтобы до его выхода на пенсию не было войны. Новобранец-мужчина отказался признать, что Силы самообороны являются в первую очередь военной организацией. Другой кандидат в офицеры гордился тем, что его отправили на Хоккайдо в престижную Северную армию, которая заслужила свою репутацию во время холодной войны благодаря своей близости к бывшему Советскому Союзу, наличию на своих базах новейшего вооружения и проведению сложнейшей подготовки, которая якобы формирует лучших бойцов. Один капитан гордился своим статусом «матери» отряда, а другой сетовал на то, что люди в Силах самообороны «не были должным образом посвящены в концепцию самопожертвования во имя нации».

Поскольку офицеров часто переводят с места на место, они нередко переходят от одной конфигурации самопрезентации к другой, – например, когда их отправляют с полевой должности на Кюсю или Хоккайдо на офисную должность в Токио или за границей, и в этом процессе разрушаются географические, культурные и межличностные отношения и даже языковые границы. Эти разрушения влекут за собой обсуждение отдельными военнослужащими формы и характеристик милитаризованной мужественности, а также – зачастую противоречивым образом – возникновение подобных дебатов в масштабах вооруженных сил. Военнослужащие не усваивают эти конфигурации милитаризованной мужественности пассивно. Они осознают нестабильность иерархии, которая их связывает, и они оспаривают ее, возражают и сопротивляются ей. Вспоминая свою подготовку в спецподразделениях, известную настоящей жестокостью, офицер может, например, заплакать на видео, которое готовит отдел по связям с общественностью, подчеркивая огромную нагрузку на военнослужащих, проходящих такое обучение (видеопросмотр в день открытых дверей, школа СССЯ Фудзи, 2003). Военнослужащий, который помогает подготовить город Саппоро к массовому спортивному событию, проявляет иные качества, чем тот, кто ведет детей в палатку скорой помощи после землетрясения в отдаленной деревне. И глава подразделения МОЯ демонстрирует разные типы поведения в центре военного командования в Токио или когда выпивает в качестве командира базы в глухой провинции на Сикоку. Учитывая эти процессы, в дальнейшем исследовании я фокусирую внимание на точках пересечения разговоров о мужественности и профессионализме – это вступление в Силы самообороны, менее впечатляющие, но многочисленные местные миссии, в том числе социальные проекты, крупномасштабные мероприятия и помощь при стихийных бедствиях, совместные учения вооруженных сил США и Японии и международные операции по поддержанию мира.

ИНДИВИДУАЛИЗМ И СЛУЖАЩИЙ

«Служащий», или «белый воротничок», сыграл важную роль в формировании мужской идентичности среди японских военных. До рецессии начала 1990-х годов наемный служащий был важным прототипом японской мужественности, сложившейся после Второй мировой войны. Западные читатели составили первое впечатление о нем благодаря Эзре Фогелю, в 1963 году [Vogel 1963: 9] описавшему его как стереотип японского мужчины; «белые воротнички» в крупных корпорациях и правительственная бюрократия олицетворяли экономическую безопасность и социальный статус. В 1990-е годы, даже когда блеск экономического успеха начал меркнуть, образ японца, существовавший в самой Японии и за ее пределами, все еще воплощал в себе «трудоголика, который много часов работает на какую-то крупную корпорацию, выпивает с коллегами или клиентами после работы, играет с ними в гольф по выходным, редко проводит время с женой и детьми и почти ничего не делает по дому – например, не убирает и не меняет подгузники» [Ishii-Kuntz 2002]. Части этого образа начали распадаться по мере того, как все больше и больше «белых воротничков» оказывались без работы и становились жертвами стагнации экономики [Osawa 1996; Dasgupta 2003][34]. В период расцвета и отчасти даже сегодня служащий прославлялся в популярных средствах массовой информации и в рекламе в Японии и за ее пределами как «воин компании» (кайса сэнси), а его мужественность милитаризировалась как «корпоративная воинская мужественность» (кигё сэнситэки отокорасиса) [Yamasaki H. 2002: 52]. Эти «воины компании» отдают компании все силы и жертвуют здоровьем и семейной жизнью, от которой они обычно отчуждены. Реклама продуктов, ориентированная на «белых воротничков», создала одномерный и антиисторичный образ идеального мужчины. Благодаря милитаристским отсылкам к битве, победе, поражению и смерти в связи с полной преданностью «белого воротничка» компании эта реклама представляет служащего как воплощение воина мирного времени.

«Дух самурая», который часто пробуждается, чтобы превратить современного наемного работника в «воина компании», определенно порожден эпохой домодерна и, таким образом, не связан с неприятными воспоминаниями об агрессии и поражениях в более поздней японской истории. Вульгаризирация и коммерциализация допускают замену предметов поклонения воина и орудий его труда, но подчеркивают верность самурайскому духу. Современный самурай сражается на работе, а не на поле боя. Его лояльность связана с компанией, а не с кланом. Однако его мужественный дух остается прежним.

После Второй мировой войны продукты военного времени, маркетинг которых связывал сексуальную потенцию солдата с военными возможностями империи [Frühstück 2003], были заменены новым поколением товаров, стимулирующих энергию успешного служащего;