Тревожные воины. Гендер, память и поп-культура в японской армии - Сабина Фрюштюк

при этом реклама проповедовала добродетели, явно связанные с военным делом, и отдавала приоритет самодисциплине и самопожертвованию [Rohlen, LeTendre 1996: 60]. Анонсы новых здоровых напитков и других пищевых добавок обещали снять усталость и укрепить «дух» (сэйсин). К началу 1960-х – как раз тогда, когда наемный служащий стал господствующим мужским идеалом новой эпохи, – на рынке появились такие стимулирующие тоники, как Guronsan от Chügai Pharmaceutics, энергетический напиток Ripobitan D от Taishö Pharmaceutics и Esukappu от Esuesu Pharmaceutics [Cwiertka 1998]. Несколько десятилетий спустя, в 1989 году, той же целевой группе потребителей рекламировался энергетический напиток Regain. В рекламе этих продуктов японские мужчины обычно представлены в качестве служащих и в контексте, связанном с работой и компанией, без существенного участия в домашней работе или воспитании детей [Roberson 2005]. Часто такая реклама строится на принципах отчетливой боевой риторики. Например, Regain продвигается под слоганом «Можете ли вы сражаться 24 часа? Бизнесмен, бизнесмен, японский бизнесмен!» [Steger 2002]. А девизом Ripobitan D по-прежнему остается «Борьба!», или «Файто!» (см. Рис. 4). Еще один образ служащего был использован для иллюстрации статьи под названием «Позитивное продается сейчас» («Подзитибу га има урэру»), посвященной соответствующему мышлению и опубликованной в номере еженедельника «Аэра» от 8 февраля 1999 года (стр. 34). На иллюстрации голова этого служащего окружена женскими фигурами в костюмах чирлидеров и снабжена все тем же лозунгом: «Борьба!». В аналогичном ключе утренняя зарядка для сотрудников в некоторых компаниях продолжает напоминать утреннюю рутину военной базы, поскольку начинается с возгласа: «Бой!» [Kondo 1990: 78–104] – крика, выражающего милитаризацию повседневности.

Рис. 4. 30 ноября 1998 года, выпуск еженедельника Aera, полностраничная реклама энергетического напитка «Ripobitan D», использующая боевой клич «Борьба!», обращенный к военному как профессионалу, и образ малыша, обращенный к военному как отцу семейства. © University of California Press/The Regents of the University of California. January 2021. Academic Studies Press

Наемный служащий все чаще становился неоднозначной фигурой, восхваляемой в массовой культуре за готовность работать до смерти и высмеиваемой за невежество и бессилие в семейных делах. Однако в специальных военных нарративах воображаемый служащий/воин выступает в роли, в которую верят военные: он то, чем сами они не являются или не хотят быть. В противовес социокультурной среде, создавшей крайне милитаризованный образ служащего, отдельные военные обычно относятся к этому служащему с отвращением. Как представители настоящей солдатской жизни военные не особо довольны притязаниями служащих на милитаризованную мужественность. Военные не признают воинственных качеств, приписываемых служащим в рекламе или демонстрируемых ими на корпоративных тренингах, призванных повысить командный дух.

Меньше всего склонны воспринимать героический образ гражданских служащих рядовые Сил самообороны, которые подчеркивают в противовес ему собственную мужественность. Они пренебрежительно отзываются о наемных работниках, считая их немужественными, эгоистичными и слабыми, характеризуют их профессиональную жизнь как «монотонную», «скучную» и направленную исключительно на получение денег. Именно желание отличаться от обычных служащих побуждает многих мужчин вступать в ряды Сил самообороны. Омия Хироси, ветеран и автор книги «Странная жизнь Сил самообороны» («Соко га хэн да йо дзиетай», 2001) ярко описывает, как принимал это решение: Омия вступил в Силы самообороны, уволился, попытал счастья в качестве гражданского служащего и через пару лет вернулся в Силы самообороны, потому что не смог выдержать жизни наемного работника. Ему и другим военным служащие кажутся бесцветной, безликой и конформистской массой, резко контрастирующей с их собственным индивидуализмом и независимостью духа, пусть и в рамках военных правил. Двадцатипятилетний новобранец, окончивший университет, рассказал мне, что несколько лет работал продавцом в магазине рыболовных снастей и в конце концов уволился, чтобы поступить на службу в Силы самообороны. Ему наскучила ежедневная рутина продаж, он ненавидел сидеть весь день в помещении, с ума сходил от мысли о том, что заниматься одним и тем же каждый день придется следующие тридцать пять лет или около того. Ирония ситуации была в том, что непосредственно перед интервью он провел все утро, повторяя во время минометной подготовки одни и те же движения, однако сам он, похоже, не заметил этого противоречия. В течение предыдущих нескольких недель ему вместе с примерно 800 другими бойцами своего полка также приходилось ежедневно вставать, надевать военную форму, есть и ложиться спать в одно и то же время и – если он действительно планировал служить в Силах самообороны всю жизнь – понимать, что делать это придется долгие годы. Для гражданских лиц ношение военной формы может означать отказ от права заявлять о своей индивидуальности, а это многие приравнивают к отказу от своей личности. Напротив, с точки зрения Омии и других молодых военных, форма позволяет им стать личностями. Униформа сама по себе является публичным заявлением, и, как полагает Пол Фассел [Fussell 2002: 198], «одна из ее функций как раз и состоит в том, чтобы придавать людям характер, который сам по себе им не принадлежит». Кроме того, униформа проводит определенную линию разграничения между личностью ее носителя и остальным миром.

Истинная функция формы состоит в том, чтобы устанавливать порядок в мире и заявлять об этом, останавливать смятение в потоке жизни, она скрывает все мягкое и нестойкое в человеческом теле, прикрывая солдатское белье и кожу. Запертый в жестком чехле, стянутый ремнями, человек начинает забывать о том, что под мундиром, и преодолевает ощущение неопределенности жизни (Герман Брох, цит. по: [Fussell 2002:14]).

Если стороннему наблюдателю военная служба представляется потерей свободы и постоянным послушанием и подчинением, молодые и зачастую социально-экономически неблагополучные новобранцы видят в ней нечто противоположное: освобождение от общественных ожиданий и скуки, от сомнений в выборе профессии и прежде всего от анонимности безликой массы. Вступление в Силы самообороны означает для них по крайней мере освобождение от чувства отчужденности, господствующего в современном мире, в котором, как порой кажется, никогда не происходит ничего существенного. По словам военнослужащего, говорящего о своих товарищах – мужчинах, «многие вступающие в Силы самообороны делают это, потому что хотят уйти от реальной жизни» [Bandö 1990: 287].

Понятия личностного самовыражения и индивидуальности выступают в качестве важных критериев при выборе человеком вида службы. На вопрос о том, почему он присоединился после окончания колледжа к СССЯ, подполковник Асакава Итару*, офицер авиации, объяснил, что поначалу он считал, что и в ВВСС, и в МССЯ доминируют машины, и думал, что только в сухопутных войсках имеет значение отдельный человек.

Я чувствовал, что главной привлекательностью этих двух родов войск была возможность иметь дело с самолетами или корабельными машинами, в то время как личное человеческое существо почти не имело значения. Есть самолеты, корабли и ракеты. Люди просто дополняют их. Мой интерес к национальной безопасности был не столько материальным или физическим, сколько ментальным или психологическим (сэйсинтэки на моно). Я чувствовал, что ментальная защита важнее материальной или физической.

Асакава высказал мнение, которое разделяют и другие военнослужащие. В то время как многим из них распорядок дня гражданского служащего кажется лишенным приключений, а его жизнь представляется бессмысленной и предсказуемой, образ жизни в Силах самообороны предлагает сложные упражнения, которые одновременно позволяют и требуют от человека «исследовать свои пределы», «дойти до цели», «познать себя», «расти как личность» и «стоять на собственных ногах» – так говорили мне несколько военных. Эти вызовы носят в основном материальный характер, но военнослужащие считают, что преодоление физических ограничений может привести к преодолению умственных барьеров и что навыки, полученные в армии, могут быть переосмыслены