Пробуждение стихий - Бобби Виркмаа

она мягкая. Утешительная. Как одеяло, сотканное из общего понимания и уставших страхов.

Веки начинают тяжелеть. Связь между нами гудит медленнее, подстраиваясь под моё замедляющееся дыхание.

Затем, тихо, почти нерешительно:

— Амара?

— М-м? — сонно мычу я.

— Ты засыпаешь.

— Не-а, — возражаю я, уже проваливаясь в сон.

— Засыпаешь.

— Ладно, расскажешь мне остальное утром… — бормочу я.

Пауза, тихий выдох у самых моих волос, тёплый. Мягкий.

— Хорошо. Спи, — шепчет он. Его губы касаются моей макушки — почти не поцелуй, почти как дыхание. Глаза смыкаются, тяжёлые от сна и ощущения безопасности.

— Буду, если ты тоже, — шепчу я.

Он не отвечает. Но его объятия крепче смыкаются вокруг меня. И я знаю, что этой ночью он не отпустит.

И я тоже.

ТЭЙН

Я просыпаюсь раньше неё.

В комнате всё ещё темно, первый утренний свет только начинает касаться краёв каменных стен. Лёгкий ветерок шевелит тёплый воздух, и где-то за открытым окном я слышу первые птичьи голоса — мягкие, неуверенные трели, разрывающие тишину ночи.

А Амара… боги, Амара. Моя прекрасная Амара.

Она всё ещё в моих объятиях. Её волосы, тёмные, как вороново крыло, рассыпались по моей груди, мягкие, шелковистые. Мои пальцы невольно скользят по этим прядям.

Я вдыхаю её. Запах полевых цветов, прогретых солнцем, и лёгкий, чистый аромат летнего воздуха держатся на её коже. Живая. Дикая. Удивительно успокаивающая, как ничто другое.

Боги, я не хочу шевелиться. Потому что здесь, в тишине, в хрупком пространстве между сном и пробуждением, я наконец чувствую себя дома.

Но я знаю… блядь, знаю… это не может долго продолжаться. Не для меня.

Не для нас.

— Ты ведь даже не понимаешь, что ты со мной сделала, да? — слова срываются, прежде чем я успеваю их удержать, едва слышным шёпотом в неподвижной темноте.

Но я не останавливаюсь. Потому что она не слышит меня. Потому что только так я сейчас способен это сказать.

— Я больше не побегу, — обещаю я.

И даже несмотря на то, что она спит… связь вибрирует.

Будто услышала.

Мои пальцы спускаются ниже, вдоль её спины, вырисовывая линии Стихийных знаков, спрятанных под моей, а теперь её, рубашкой.

Я так долго сопротивлялся этому. Так долго делал вид, что могу игнорировать то, что уже было неизбежным. Уговаривал себя, что она — отвлечение. Что я должен её защищать — от этого, от себя.

Держаться на расстоянии. Контролировать чувства.

Я так чертовски ошибался.

И вдруг накрывает, сильнее, чем что-либо с прошлой ночи: как долго я жаждал этого. Как долго скучал по этому, даже не отдавая себе никакого отчёта. Не по битвам и не по победам. Не по силе и не по контролю, за который цеплялся, как за щит.

По этому.

По неподвижности. Теплу. По этому ощущению принадлежать кому-то.

Я слишком долго убеждал себя, что мне это не нужно. Что я этого не достоин. Что хотеть этого — слабость, особенно после того, что случилось с отцом.

Но теперь, с Амарой, свернувшейся у меня на груди, дышащей мягко и ровно, я понимаю правду. Я никогда не переставал этого хотеть.

Я просто разучился надеяться на это.

Я прижимаюсь к ней ближе, моя ладонь лениво скользит по её позвоночнику, и я думаю о том, когда она завладела моим сердцем. Задолго до того, как я это понял.

Это был тот поцелуй, который она подарила мне сразу после заключения связи с Кэлрикс, — поцелуй, будто удар молнии? Он почти вытянул из меня правду. Почти заставил признаться в том, что я чувствовал всё это время, пусть только в поцелуе.

Или тогда, когда она смотрела на меня с такой виной в глазах, в тот день, когда её Стихийная магия слилась во время спарринга и она ранила меня? После она смотрела на меня так, будто не могла вынести того, что сделала.

Или в ту ночь, когда я провожал её после ужина со знатью, и она доверилась мне, даже когда я сам себе не доверял?

Или, когда она уничтожила призрака Горганта — яростная, ослепительная — и потом улыбнулась мне так, будто важен был только я один?

Возможно.

Возможно, всё это вместе.

Но если быть по-настоящему честным… жестоко, без пощады честным… Это был день, когда я впервые её увидел. Она стояла одна среди обломков после своего Стихийного взрыва. В окружении страха и разрушения. Лицо открытое. Обнажённое.

Напуганная — и всё равно такая, чёрт возьми, неукротимая.

Красивая так, что это не имело почти ничего общего с чертами её лица и всё — с тем огнём, что горит внутри неё. С огнём, который до сих пор отказывается гаснуть.

Она получила моё сердце уже тогда. Задолго до того, как я это осознал, задолго до того, как осмелился хоть на тень надежды.

— Ты даже не знаешь, чем я был бы готов пожертвовать ради тебя.

Я медленно вдыхаю.

— Всё, Амара, родная. Я отдал бы тебе всё… если бы мог.

Но я не могу.

Потому что я больше не принадлежу себе. Я человек, связанный судьбой, которая однажды отнимет меня у неё. И я не знаю, переживу ли это.

Стоит мне закрыть глаза и я вижу их: тени, клубящиеся, пожирающие. И, боги, что, если однажды от меня останутся только они?

Связь вспыхивает раз — остро, болезненно, — будто чувствует мой самый страшный страх. Амара чуть шевелится у меня в объятиях, её дыхание на миг сбивается, потом снова выравнивается.

И всё же я не могу перестать к ней прикасаться. Потому что она настоящая, она здесь, в моей постели. Она — единственное, что удерживает меня в этом мире, когда всё остальное ускользает.

— Я люблю тебя, — шепчу я.

Сразу же в груди тяжело оседает чувство вины, как кусок железа. У меня нет права любить её. Нет права забирать у неё жизнь, привязывая её к этому проклятию. Но я слабый мужчина, полностью очарованный её духом.

Связь снова вспыхивает острой, электрической нотой, словно хочет, чтобы она услышала то, что я способен открыть только угасающей темноте. Она шевелится, тихий шёпот срывается с её губ, тёплый у меня на груди.

Я замираю.

Её ресницы дрожат, пальцы слабо шевелятся там, где лежат на моих рёбрах. Она не бодрствует, но и не полностью спит.

Сердце моё бешено колотится.

Слышала ли она меня?

Я остаюсь неподвижным, едва дыша. Потом медленный вдох, тихий выдох. Она снова устраивается у меня на груди, уходя глубже в сон. Ничего