Шипы и розы - Люси Рэдкомб

— Зато теперь нам можно не беспокоиться, что ты забеременеешь.

Она потрясенно заглянула в его глаза и встретила пылающий желанием взгляд.

— Ты меня не понял, — начала она дрожащим голосом.

Стюарт покачал головой.

— Кстати, о недопонимании… — Он погрузил пальцы в густую массу ее рыжих кудрей, и, когда его пальцы коснулись ее шеи, с губ Розлин сорвался слабый вздох. — Я спал с тобой вовсе не из жалости.

Она непроизвольно запрокинула голову.

— Ну, может, жалость — не совсем подходящее слово, — пролепетала она.

— Совсем не подходящее, — уточнил он, беря ее за подбородок.

— Знаешь, ты не должен это делать… — Розлин было трудно сформулировать мысль, не говоря уже о том, чтобы облечь в слова чувства, сдавившие ей грудь. — Я не собираюсь сбегать к Кевину.

Она почувствовала, как Стюарт окаменел.

— Ты считаешь, что я думаю сейчас о Кевине?

— А разве нет?

Розлин очень хотелось, чтобы это было не так, но она не находила другого объяснения его поведению. Вот если только…

Она настолько погрузилась в собственные ощущения, что ни на секунду не задумалась о том, что должен чувствовать Стюарт. А ведь у него была очень тяжелая ночь, его мать чуть не умерла! Разве не естественно было в такой ситуации обратиться за утешением к другу? Ведь в свое время она поступила именно так.

Стюарт опустил руки, отступил на шаг и посмотрел на Розлин чуть ли не с опаской.

— Я не собираюсь с тобой спорить.

— Помнишь, что я чувствовала, когда умерла мама? Мне хотелось забыться, не думать о своем горе.

— И ты забылась, занявшись сексом с первым попавшимся мужиком, — сухо заключил он.

— Нет! Я была тогда совсем девчонкой!

— Но ты думаешь, что сейчас мне нужно именно это? — В голосе Стюарта послышались колючие нотки, а глаза его угрожающе блеснули.

Розлин поморщилась. Похоже, она опять сделала совершенно неправильные выводы.

— Стюарт, я твой друг и хочу тебе помочь. Я сделаю все, чтобы тебе стало легче.

— Должен ли я понимать это так, что ты предлагаешь мне свое тело? — Он отвернулся, но Розлин заметила, что у него на виске пульсирует жилка. — Не трудись отвечать. Пусть это покажется странным, но меня не привлекает самопожертвование.

Розлин попыталась было возразить:

— Я не…

— Неужели? — язвительно протянул он. — А по-моему, я все правильно понял. Если ты хочешь выдумать предлог, чтобы заняться со мной любовью, то не ожидай от меня поддержки.

Плечи Розлин поникли. Чтобы она еще когда-нибудь попыталась заняться доморощенным психоанализом? Да никогда в жизни!

— А теперь, если ты не возражаешь, я бы собрал мамины вещи. Ты еще не раздумала мне помогать? Нам пора возвращаться в больницу.

Стюарт вышел из комнаты, и Розлин поплелась вслед за ним с несчастным видом, думая, что только ухудшила и без того тяжелую ситуацию.

— Папа, конечно, пригласит австралийских родственников, — сказал Стюарт.

— Как, всех? — ужаснулась Элли.

Ее муж поднял руки вверх, признавая свое поражение.

— На твое усмотрение, дорогая. Я не виноват, что Роули плодятся как кролики, — добавил он, с усмешкой косясь на сына.

Мартин был счастлив видеть радость, с которой его жена восприняла новость о помолвке.

— Мартин! — укоризненно воскликнула Элли.

— Ну, что я еще натворил? — Проследив направление ее взгляда, он заметил раскрасневшееся лицо Розлин. — В чем дело? — Тут только Мартин понял свою оплошность и тут же стал похож на проштрафившегося школьника-переростка.

— Мне пора на прогулку, — сказала Элли и повернулась к Розлин. — Это предписание врача, — пояснила она и взяла мужа за руку. — Пойдем со мной, пока ты не ляпнул еще какую-нибудь бестактность. — Уже выходя из комнаты, она оглянулась и с загадочной улыбкой бросила: — Лови момент, Стюарт.

— Она просто счастлива, — сказал Стюарт, когда дверь за ними закрылась.

Розлин задумчиво кивнула. Последствия их обмана принимали такие масштабы, что сложившаяся ситуация требовала от нее невероятного душевного напряжения. Ей было страшно даже подумать, как она выпутается из паутины лжи, разраставшейся с каждым часом.

— Терпеть не могу обманывать! — воскликнула она. — Меня постоянно гложет чувство вины. К тому же все это стоит бешеных денег.

— Иногда гуманнее бывает солгать, — небрежно отмел ее доводы Стюарт, зачем-то заглядывая за портьеры.

— Что ты делаешь? — удивилась Розлин.

— Просто проверяю, не спрятана ли тут скрытая камера.

— Что-о?!

— Маме так хочется, чтобы я действовал в нужном направлении, что я бы ничему не удивился, — с усмешкой заметил он.

— В каком направлении? — непонимающе уставилась на него она.

— А вот в каком.

Он положил ей на ладонь потертый бархатный футляр, раскрыв который Розлин увидела потрясающий изумруд прямоугольной формы.

— Какая красота! — выдохнула она.

Ее реакция явно понравилась Стюарту.

— Это кольцо досталось маме от бабушки. Первоначально это был мужской перстень с печаткой, но один из моих романтически настроенных предков уменьшил его для своей дамы сердца. — Прищурившись, он взглянул на тонкую руку Розлин. — Тебе оно должно прийтись впору.

Она, затаив дыхание, подняла на него встревоженный взгляд и тут же замахала руками.

— Нет! Я не могу его надеть!

— Если размер не подойдет…

— Дело не в размере!

— Тогда в чем же?

— Оно слишком дорогое.

— Не волнуйся, кольцо застраховано. Мама хочет, чтобы ты его носила.

— Тем хуже! — простонала Розлин.

— Чепуха! — с жаром возразил Стюарт. — В мамином представлении не подарить кольца при помолвке — вопиющее нарушение правил приличия. Так что можешь считать, что это просто театральный реквизит. — Он решительно взял Розлин за руку и надел тяжелое золотое кольцо ей на палец. — Ну вот, сидит как влитое.

Розлин попыталась снять кольцо.

— Не снимается! — в отчаянии воскликнула она.

— Твой энтузиазм по поводу нашей помолвки меня просто поражает. — В его голосе послышались гневные нотки. — Ради Бога, успокойся.

Она перестала дергать кольцо и призвала на помощь всю свою выдержку, чтобы не дать диалогу перерасти в перебранку.

— Это слишком символично, — заметила Розлин, чуть заметно вздрогнув.

В глазах Стюарта промелькнуло выражение острой боли, но его лицо тут же стало непроницаемым.

— Обручальное кольцо и должно быть символом преданности, — сказал он резко.

— Но в нашем случае это, скорее, символ лжи.