Где таится дьявол - Эдгар Коллинз

Теодор Кристен лишь кисло усмехнулся и покачал головой. Да, Амелотти заполучить будет непросто. Он До сих пор не мог против него ничего предпринять, потому что не было ни малейших улик. А одни подозрения — это то же самое, что незаполненный ордер на арест.

Закончив разговор, комиссар бросил все дела и отправился домой. Проходя через палисадник, он не внимал, как обычно, музыке цветов и листьев, а обратил внимание на поломанные стебли и растоптанные листья на клумбе под окном. Изучив следы в рыхлом грунте, он проследил их до сетчатого забора, где они исчезали. Махнув рукой, Кристен ушел к себе в комнату и опустился на диван.

Кофеварка сипела и посвистывала. Этот звук напомнил отдыхавшему с закрытыми глазами Кристену шум ветра в тот день, когда он встретил Амелотти на леднике. Тогда могильщик нес жертву дьяволу Молчащих скал. И тут мысли Кристена повернули в другом направлении. Шипение кофеварки превратилось в шипение дьявола, поглотившего Исмея там, на леднике.

Он с трудом оторвался от своих мыслен. Встав, словно в полусне, подошел к столу, открыл ключом средний ящик и извлек оттуда коробку с гипсовой копией статуэтки Исмея и акварельные краски. Потом затеял неуклюжую возню с тарелками и баночками, разлил воду. Дрожащими руками Кристен взял фигурку, сиявшую белизной, и почувствовал, как в нем нарастает страх. Кисточкой, зажатой в правой руке, он долго болтал в банке с водой, ещё дольше искал в коробке краску телесного цвета. При этом в голосе его крутились обрывки из Бог весть когда прочитанных книг: "…белизна её тела… лицо, покрытое нежным румянцем… загорелое морщинистое лицо, выдававшее, откуда он родом…"

— Вот этот цвет, — решил вдруг комиссар, вытаскивая кисть из банки. Та при этом перевернулась на скатерть, но Кристен не уделил ни малейшего внимания наводнению. Он нашел, как ему казалось, краску, соответствовавшую загорелому лицу Исмея.

Наконец, он с удовлетворением взглянул на дело своих рук. Белизна гипса исчезла, лицо фигурки походило теперь на лицо человека, пораженного тяжелой болезнью. Еще немного серого для глаз и охры — на волосы. Кристен делал успехи, и пятна на скатерти, одежде и носу множились, как грибы после дождя.

С гордостью он глядел на свое творение. Получился настоящий Кристиан Исмей, и комиссару даже дурно стало, когда он посмотрел в его бесцветные, неживые глаза. Он выглянул в окно в поисках кого-нибудь, перед кем можно было похвастаться шедевром, но никого не заметил, кроме почтальона и садовника с соседней виллы, беседовавших друг с другом; но тех звать не стоило — они Исмея не знали.

Окрыленный успехом и побуждаемый внезапно возникшей надеждой, Кристен принялся за дальнейшую обработку своего детища. Он начал красить в грязно-серый цвет вату, которую высушил на ещё теплой кофеварке, потом достал флакон клея — если верить рекламе, тот склеивал фарфор, стекло, бумагу, кожу и даже металл и ткани. Сердце его стучало, как Большой Ури колокол в Люцерне, который ежегодно в ночь на 17 ноября гулко звонит в честь союза трех кантонов.

Дошла очередь и до ножниц. Безжалостно обкорнав прядь своих редеющих волос, он заодно сбросил локтем на ковер тюбик с клеем и, не заметив, тут же раздавил его каблуком. Прядь волос он настриг как можно короче, только цыкал, когда накалывался на острия ножниц. А потом, с прилипшим к каблуку тюбиком, стал разыскивать его по всей комнате.

Наконец все было готово. Чрезвычайно довольный, комиссар расхаживал вокруг своего творения, сплошь заросшего теперь подобием густой щетины. Если раньше он любовался сходством фигурки с Кристианом Исмеем, то теперь, после всех его ухищрений с волосами, на него смотрело другое лицо, которого он никогда не забудет.

Это было лицо могильщика Амелотти.

ГЛАВА ПЯТАЯ. ЧЕРНЫЙ ЭДЕЛЬВЕЙС ЭНГАДИНА

Теодор Кристен был старшим полицейским офицером в округе и подчинялся местному мэру; судья же Бюрген был под началом кантонального суда в Цюрихе. В тот день, когда Кристен отправился за гипсовой отливкой фигурки, судья получил большой пакет со штемпелем «Цюрих». Подобные пакеты приходили всегда в третий день месяца, а этот, пришедший в неурочное время, Бюрген вскрывать не спешил. Послание из кантонального суда, появлявшееся не в установленные дни, не сулило ничего хорошего. Наверняка так было и теперь. Но на сей раз он ошибся. В пакете были вырезки из газет, посвященные расследованию, которое проводил Кристен. Записка от приятеля Бюргена сообщала, что руководство кантональной полиции внимательно следит за развитием загадочных событий в Энгадине и особо отмечает статью из газеты, выходящей в Сент — Морице на английском языке. Несчастье с Элмером Хантом должно быть раскрыто в кратчайший срок. "Так что эту записку, уважаемый дружище Бюрген, считай дружеским предупреждением, пока не последовало официального вмешательства начальства".

Бюрген целый день носил послание с собой, потом решил, что поговорит с Кристеном. Он застал комиссара дома, в состоянии полной прострации. Да и жилище его выглядело неважно: мятая скатерть сползла со стола, на ней стояли грязные блюдца с красками, перевернутая банка с водой образовала лужу на ковре. В кресле валялся пиджак Кристена с приклеившимся к рукаву тюбиком. На другом кресле, придвинутом к дивану, стояла фигурка какого-то злодея из кукольного театра.

Кристен пристально вглядывался в нее, но когда вошел Бюрген, стремительно вскочил ему навстречу.

— Бюрген, я так рад вас видеть! Хотел уже посылать за вами. — Кристен повел гостя к дивану. — Я выстроил новую версию, на этот раз верную. Угадайте, кто это.

Судья взглянул на размалеванную куклу, порылся в памяти и несмело предположил, что, возможно, это могильщик Амелотти.

— Видите, Бюрген, это подтверждает правоту моей версии.

— Я рад за вас, Кристен. Прочтите-ка вот это.

Пробежав письмо, комиссар отложил его, заметив. что коллеги в Цюрихе слишком нетерпеливы.

— Пришлите хоть одного сюда, ко мне, и дайте ему в руки кисточку пусть покажет, что умеет, — гордо закончил комиссар, потирая руки.

— Вы хотите сказать, Кристен, — сделал вывод судья. — что следствие закончено?

— Ни в коем случае, Бюрген, — пожал плечами комиссар. — Я знаю-только малую часть того, что должен знать, чтобы все стало ясно: почему должны были погибнуть Джулио Секки и Элмер Хант.

— Вы все ещё убеждены, что это было преступление?

— Разумеется, я даже знаю, кто и как повредил трос.

— Тогда вы знаете все.

— Куда там, далеко не все, возразил Кристен, — и хотя большинство звеньев цепи у меня в руках, я никак не могу соединить некоторые. Полагаю, в ходе следствия я напал на след, раскрывающий новое преступление. Посмотрите сюда…

Достав пакетик с восковыми комочками, он высыпал их на ладонь. Среди них засверкала кучка бриллиантов.

— Если вы арестуете Энрико Амелотти, то убьете двух зайцев сразу, улыбнулся комиссар недоумевающему судье. — Вам все это кажется слишком сложным, но достаточно проследить историю с самого начала, чтобы заметить некую зависимость, образующую цепочку имен и предметов: Сандра — Элмер Джулио — трос — Исмей — Нино, и другую цепочку: Исмей — Амелотти — Сандра, или тот же ряд с небольшим отличием: Исмей — Амелотти — бриллианты. И можно было бы путем логических рассуждений строить новые и новые ряды с большими или меньшими изменениями. Теперь я в состоянии замкнуть последний ряд и объяснить все, из него вытекающее…

Судья Бюрген задумался, побарабанил кончиками пальцев по колену, уставившись куда-то в угол.

— Действительно, — согласился он, — все творящееся вокруг нас следует разложить по полочкам. Я ещё кое-как могу понять первую цепочку, хотя, сознаюсь, мне недостаточно ясна фигура Амелотти. Гм, значит Исмей и Амелотти…

— Не мучайтесь, Бюрген, — перебил комиссар судью. — Это могу утверждать только я, поскольку я видел, я слышал и я испытал. Вес остальные могут исходить лишь из моих показаний. А мне нужно быть чертовски осторожным, поскольку с английским посольством в Женеве шутки плохи. Исмей по документам — британский гражданин. Кроме того, мы с вами представляем закон в городе, которые у всех на виду. Наши ошибки тут же разнесутся по свету на четырех языках, и с нами покончат сразу в Риме, Париже, Лондоне и Женеве.

— Тем не менее это… — Судья показал на раскрашенную головку.

— Всего лишь такое же несущественное доказательство, как и все остальные. Извините меня, Бюрген, но судьи неохотно верят психологическим выкладкам. Может, и хотели бы, но им запрещает буква закона. Судьи, да и прокуроры, любят только вещественные доказательства, аналитика же интересуют душевные порывы, которые все и решают. Аналитик достигает результатов сосредоточенным анализом. Иногда говорят об интуиции, но это не то. Интуиция не дар свыше…